Дружок, это Южинский кружок

Судьба бытия — путь к философии «Вопросы философии», 1993, № 9 (Окончание) — Но не является ли такое мировоззрение эсхатологическим, ожидающим конца мира и прихода Антихриста? — И здесь, конечно, вы подвели меня к тому, чтобы сказать пару слов о так называемом конце мира, о котором сейчас многие говорят. На Западе существуют три течения в этом плане. Официальное господствующее мировоззрение основано на идее, что замкнутый «материалистический» мир обеспечивает якобы безопасность человеческого существования, его комфортность и спокойствие. И это ощущение безопасности и комфортности продлится — согласно таким представлениям — бесконечно долго. Но в это трудно поверить, тем более такое ощущение сейчас уже начинает исчезать. Кроме того, в истории всегда присутствует фактор «икс», фактор непредсказуемости, фактор неожиданности, который путает абсолютно все карты. В начале XX в. большинство философов и писателей считали, что XX в. будет веком мира, любви, бесконечного прогресса. Что случилось, мы знаем. Две другие перспективы заключаются в следующем. Первая в том, что конец мира будет в ближайшее время, даже по человеческим меркам. Это мнение основывается на разных признаках, включая глубочайшую степень духовной деградации современного человечества и возникновение контртрадиции, подготовляющей приход Антихриста. Так обстоит дело согласно этой концепции. Кстати говоря, так называемый конец света не означает, разумеется, конца бытия. Во-первых, это конец только нашего среза реальности. И, во-вторых, это воссоздание нового мира, нового неба и новой земли. Это означает, что завершение одного цикла ведет к началу нового. Другая доктрина (восточная) не говорит о близком конце мира, в ней утверждается, что в этом последнем периоде (Кали-юга) есть так называемые подпериоды, так называемые малые кали-юги, конец которых не означает конца физического мира и начала нового неба и новой земли. Он означает радикальную смену цивилизации и духовности, грандиозные катастрофы, в том числе геологические, изменение климата Земли, наводнения и т. д. И одновременно с этим, естественно, меняется и ментальность людей, возникают новые цивилизации на нашей физической земле. В этой доктрине говорится, что мы живем в период конца малой кали-юги, в период агонии старой цивилизации и начала новой, и весь этот переходный процесс растягивается на несколько столетий. Кстати, в этом случае у России есть большой шанс, потому что в традиции говорится о том, что наш таинственный евразийский континент имеет великое духовное будущее, и он сохранится. Беседу вел А. П. Огурцов. #мамлеев #судьбабытия t.me/yuzhinsky

Самое страшное в мамлеевской прозе - обращение к метафизическому ужасу, а не к банальному мордобою, пьянке или девиациям. Главная проблема режиссеров, сценаристов и даже чтецов в том, что они не имеют собственной метафизической глубины, из-за чего не улавливают суть Мамлеева, сводят все к банальному шоку и хи-хи да ха-ха.

Есть мнение, что как и Федор Достоевский, многие сюжеты Юрий Мамлеев черпал из жизни — в том числе изучая криминальную хронику. Пожалуй, это самые страшные сюжеты мамлеевской прозы.

Crime, Media, Culture: An International Journal. 2026. Vol. 22. No 2 «What an invasion, an immense invasion”: Examining the adverse effects of true crime media on co-victims» В эпоху, когда стриминговые платформы превращают чужие смерти в контент для бесконечного скроллинга, мы редко задумываемся о тех, кто остается за кадром. Статья Келли Болинг и Даниэль Слакофф «What an invasion, an immense invasion» – это попытка заглянуть по ту сторону экрана, где настоящие люди пытаются жить дальше, пока их травму превращают в «тру-крайм» для массового потребителя. Авторы провели 20 интервью с теми, кого называют co-victims – друзьями и родственниками жертв и пропавших без вести, чьи истории стали основой для документальных фильмов, подкастов и драматических сериалов. Участники – от 28 до 73 лет, большинство – женщины, почти все – белые (что само по себе маркер: тру-крайм предпочитает одни лица и игнорирует другие, например, негритянские). Их объединяет одно: каждый столкнулся с тем, что их личное горе стало публичным достоянием. Респонденты выделили пять ключевых проблем жанра тру–крайм: 🐚Фактические ошибки, которые невозможно исправить – детали, попавшие в публичный доступ, можно пересказывать бесконечно, даже если они неверны. 🐚Сенсационализация трагедии – трагедия превращается в кликбейт и способ с помощью громких заголовков продать рекламу. 🐚Полная потеря приватности – когда данные становятся публичными, журналисты с фотоаппаратами наперевес появляются у домов семей жертв, а репортеры снуют на похоронах. 🐚Неудобные контакты с фанатами жанра – проблема, вытекающая из предыдущей. Переживающие горе люди вынуждены снова и снова сталкиваться с назойливыми сообщениями в соцсетях (или даже попытками проникнуть в их дома). 🐚Отсутствие контроля — семья не может запретить блоггерам рассказывать о трагедии, повлиять на создание контента или хотя бы получить долю от прибыли. Авторы проводят параллель между поведением слишком уж одержимых фанатов жанра тру-крайм и классическим парасоциальным взаимодействием – когда зритель начинает верить, что у него есть личные отношения с публичной личностью. Но в случае с криминальным контентом это перерастает в нечто большее: фанаты начинают считать себя соучастниками расследования. Они приходят к домам семей, пишут родственникам, требуют внимания, будто бы присваивая чужую трагедию как часть своей идентичности. Один из участников исследования, Коллиер Ландри, сын убитой женщины, рассказывает, как его троллили в сети, обвиняя в смерти матери. Другая респондентка, Джули Мюррей, сестра пропавшей Мауры Мюррей, говорила: «Ко мне приходили домой, заглядывали в окна, стучали в заднюю дверь – потому что считают, что моя пропавшая сестра – общественное достояние». True crime сегодня – это индустрия, построенная на алгоритмическом потреблении. Вы посмотрели один сериал, и вот уже стриминг подсовывает вам десять других, затягивая в петлю контента, где смерть – это товар, вкусные куриные крылышки из фастфуда, которые вы не можете не купить. Авторы прямо называют это капиталистической эксплуатацией, при которой никто не защищает семьи жертв – юридически они бессильны, потому что факты дела находятся в публичном доступе. Авторы не предлагают простых решений, а пока лишь фиксируют системную проблему: отрасль, которая не регулируется этическими нормами, будет продолжать причинять вред, пока не появится спрос на перемены. #другойжурнал

«Люди освобождаются ровно настолько, насколько они сами проделали свой путь освобождения изнутри себя, ибо всякое рабство — самопорабощение.» Мераб Мамардашвили. Спокойно ночи.

Вурдалак приходит в твой дом, вурдалак не ломится в дверь. Вурдалак знает, ему откроют. Потому что вурдалак свой. Потому что он знает всех… Страшно? И правильно, потому что это готический хоррор «Семья Вурдалака» (1839) Алексея Толстого. Классика русского жуткого! «Семья вурдалака» рассказывает про сербскую деревню, мертвецов, пьющих кровь, и убийственную любовь. Правда, в этом случае, семейную. Сам Толстой рано потерял отца, воспитывался дядей, жил между двумя мирами — аристократическим и творческим. Он искал родство всю жизнь. И написал текст о том, как родство душит. Потому и вурдалак у него — часть семьи, которая не отпускает, приходит ночью к окну и шепчет: «Я же твой, открой». Все начинается с деда — старого Горши. Он становится нулевым пациентом и заражает внука. А дальше все идет по накатанной: «У дуры-матери, хоть она сама его и хоронила, не хватило духу прогнать мальчика на кладбище, — она и впустила его». Семья вымирает по цепочке. Мать — муж. Муж — брат. Брат — сестра. И все это из любви. Потому что нельзя не открыть дверь близкому, это инстинкт. И он сильнее страха, сильнее инстинкта самосохранения. Спастись может только чужак — рассказчик. Но он тоже уже заражен… #морок

Для меня «Южинский» это финал какого-то долгого мистического действа Москвы. Не случайно, основные темы, вертевшиеся вокруг «Южинского», это темы, связанные с некрофилией. В этом, на мой взгляд, отражался момент смерти самого города. Причем, именно «на Южинском» более всего выявилось и высказалось это ощущение смерти и связанных с ним некрофилических явлений. Все творчество Мамлеева – это переживание смерти и некрофилии. И посмотрите, насколько всегда в его произведениях присутствует Москва. Ее центральная часть, ее бараки. Мы ведь с ним познакомились именно в Люблино. Здесь жуткие места, выселки. До войны, тем, у кого сломали дома, выдавали три тысячи рублей, они собирались в кооператив и строили здесь себе бараки. Я работал учителем в школе рабочей молодежи, и мои ребята жили в этих бараках. Представьте себе московские дома, в которых не было никогда замков. Люди не запирали квартиры, потому что там нечего было красть! Днем вы заходили в совершенно пустой дом. Валентин Провоторов

+6

Ольга Игнатович. Фотографии московского зоопарка, 1930-е.

"Эти ебаные ботинки меня скоро доканают", - говорит Савелий Крамаров Робину Ульямсу в фильме 1984 года "Москва на Гудзоне". Фильм плохой, поэтому писать мы о нем ничего не будем. Впрочем, есть у фильма одно достоинство: обнаженная грудь Марии Кончиты Алонсо, которую вы все помните по Джентльменам удачи Бегущему человеку со Шварценеггером. #зрящий

(poll without text)

"Телема" - о чем вы думаете, когда слышите это слово? Скорее всего, о Кроули, Алой Женщине, оргиях. Все верно, но оргии могут быть и платоническими, пир, так сказать, духа. Именно такое пиршество состоялось вчера в Ile Theleme, что на улице Правды: Петр Айду исполнил Вагнера, Скрябина, а также пьесы для клавесина. Скоро там будет выступать Владимир Мартынов. Следите за новостями.

Мишэль Уэльбек с женой Киан Юнь Цянь

Большой юмористический вечер в Magnus Locus состоится 25 августа Шоу с провокационным, но столь знакомым названием «Шах и Мат». Пародии на стихи известных авторов, юмористические рассказы, миниатюры! Ну и конечно же, живое общение с залом и ответы на ваши вопросы. Специальный гость вечера эстонский поэт ЫЫХУ! Билеты тут.

Ежик и инициация через туман 🌵 «Ежик в тумане» Юрия Норштейна — это 10 минут анимации, которые поставили в тупик не одно поколение наших сограждан и некоторых иностранцев. Дети смотрят его как сказку про ежика, который идет к другу, взрослые — как философскую притчу о жизни, смерти, самопознании. Все начинается с колодца. Ежик смотрит в свое отражение, аукает, слушая эхо, — и входит в туман. В мифологии туман — это момент перехода, инициации. Человек теряет устойчивое положение и через испытания обретает новый статус. Философ Мирча Элиаде выделял три стадии инициации: отделение, переход, включение. Ежик отделяется от привычного мира, бредет сквозь туман и в конце возвращается к Медвежонку уже другим, как бы взрослым. Весь путь Ежика — это поиск себя, как в «Божественной комедии» Данте: оба героя (Данте и ежик) заблудились в сумеречном лесу, оба путешествуют от тьмы к свету, оба в конце встречают звезды. Начало пути — колодец (символ спуска в подземное царство), конец — лампа у Медвежонка (символ света). Медвежонок здесь — как Вергилий, который выводит Ежика из тумана своим голосом. Особое внимание, пожалуй, уделим Филину 😳 Норштейн сам говорил: «Филин — тот же Ежик, только наоборот. Он такой же простодушный, только дурной». Филин преследует Ежика, повторяет его действия, но не отражается в луже. Это темный двойник (допельгангер?), с которым главному герою предстоит столкнуться. Ежик не боится его, он принимает свою тень как часть себя. По Юнгу действует, получается! Еще один ключевой образ мультфильма — Белая Лошадь. Она появляется в тумане, и Ежик думает о ней: «Как она там, в тумане?» Лошадь — символ чистой, недостижимой красоты. Она навсегда останется в тумане, в мире чувственного познания, в отличие от рационального, медвежьего, с подсчетом звезд. Воспоминание о ней остается с Ежиком даже после возвращения. Может, она — ежиная Беатриче? Впрочем, Ежик подумывает о смерти Беатриче, то есть Белой Лошади. Ежик думает, может ли она захлебнуться в тумане, что фактически указывает на бессознательное желание убить Лошадь. Нечто подобное мы наблюдаем в Солярисе Тарковского, когда тоскующий по погибшей жене Банионис в космосе получает ее живую – вот, на, бери, живи и радуйся, но что происходит? Бондарчук угадывает истинное желание Баниониса, и пытается умереть. В финале Ежик добирается до друга и думает: «Все-таки хорошо, что мы снова вместе». (Медведь — это вам не лошадь). Он прошел через туман и вернулся другим человеком ежом 🐚 #зрящий

К слову, о тумане

Silent Hill: Townfall Ваша ошибка в том, что вы принимаете мир за реальность. Но реально только то, что неизменно и вечно, а не то, что меняется и разрушается. Юрий Мамлеев Остров Сент-Амелия, 1996 год. Саймон Орделл возвращается сюда, чтобы «всё исправить». На его руке – больничный браслет с его именем, в сумке – пакет для инъекций. Город, который он должен был знать, встречает его тишиной и густым туманом, покрыто которым и прошлое персонажа – кем же является Саймон, кто позвал его сюда, и, наконец, какую цель имеет это путешествие? Шотландская рыбацкая деревня, таящая в себе все эти секреты, превратится в ловушку, существующую на грани между реальностью и кошмарным сном. Konami (ранее писали, как это свирепая компания делала непроходимыми 8-битные игры) и студия Screen Burn Interactive (бывшая No Code, известная по Stories Untold и Observation) совершают весьма необычный ход, отправляя нас не в вымышленный американский городок, а в холодную Шотландию. Франшиза продолжает переосмыслять себя, смещая фокус с привычных декораций на другие географические и культурные точки, где ужас приобретает иные, локальные черты. Этой тенденции следуют и другие механики: вместо привычного радио с шипением у персонажа будет CRTV, портативный телевизор, эволюция культового устройства. Теперь опасность не только слышна, но и видна сквозь помехи, для чего игроку нужно будет настраивать частоты вручную. Фанаты франшизы находятся в смешанных чувствах: игра, базирующаяся на глубоком психологическом подтексте и сюрреалистичных кошмарах теперь становится слишком реалистичной. Задачи становятся слишком уж бытовыми, странные послания и тревожные видения уступают место фотографической точности. Кажется, Townfall повлечет за собой кардинальные изменения всего мира Silent Hill, и пока нам остается только гадать, вдохнут ли они в игру нечто новое, или же окончательно похоронят так любимую фанатами сюрреалистическую и кошмарную атмосферу. Народ уже шутит, что это игра про негра в тумане. Но нам то что, мы не расисты. Silent Hill: Townfall выходит 24 сентября 2026 года на PS5 и PC. #игрок

А тем, кто ложиться спать и не знает, как провести завтрашний вечер, то вот, сходить в Телему.

Ник Кейв и Джей Джи Тёрлуэлл — интервью, 1983 год Программа: Videowave Ведущая: Мерл Гинзберг Это короткое появление на телевидении запечатлело двух бухих артистов, которым предстояло изменить представление о границах андеграундной музыки 1980-х годов. Ник Кейв тогда выбирался из хаотичного распада группы The Birthday Party, а Джей Джи Тёрлуэлл развивал свой проект Foetus, соединяя индустриальный нойз, кабаре, конкретную музыку и нарочито конфронтационный перформанс в нечто совершенно самобытное. Ни один из них не вписывался целиком в рамки какой-либо одной сцены — и именно это сделало их настолько влиятельными. Интервью состоялось после мероприятия The Immaculate Consumptive, в котором также участвовали Лидия Ланч и Марк Алмонд. Оно позволяет увидеть момент, когда постпанк, индастриал, ноу-вейв и искусство перформанса постоянно пересекались друг с другом. Сегодня просмотр этой записи напоминает случайное проникновение в закулисную беседу артистов, которым вскоре предстояло стать центральными фигурами сразу нескольких взаимосвязанных историй музыкального андеграунда. #випандеграунд

+1

В это воскресенье «Родина» Магомеда Кажлаева закрывается — и мы проводим заключительную экскурсию с художником и куратором. Приходите слушать Магомеда и Ильдара 2 августа в 14.00, обязательно регистрируйтесь по ссылке. Или торопитесь увидеть выставку самостоятельно: до 2 августа включительно каждый день с 11.00 до 19.00 по адресу: Б. Козихинский 19/6, с.1.

Как-то Юлиан Аранов задал Головину вопрос «Что есть Истина?», и получил шокирующий ответ: «Истина — это то, что полагает Римский Сенат». Не было сомнений, что Головин не шутит, апеллируя к арбитражу этого аристократического собрания как к высшей инстанции, призванной провозглашать Истину. Духовный аристократизм был маяком этого круга, и Головин был первым из тех, кто сделал его для себя категорическим императивом. Из этого императива главных героев богемы вытекала недопустимость какой-либо социальной ангажированности. Аркадий Ровнер