Тени Руси

Державность – это любовь не к стране и не к государству, а к силе, удерживающей власть над ними. В нормальных странах государство – наёмный агент, которому общество платит налоги для организации своей жизни, сохраняя за собой право принятия главных решений, и регулярно предъявляет ему претензии за качество его работы. Критиковать власть там – рутина, как ругать управляющую компанию за грязный подъезд. Удерживать власть силой там считается преступлением против народа. Державность начинается там, где власть попадает в руки удерживающих её, и эта схема меняется. Рутинная критика становится невозможной. Претензия к власти вызывает ту же реакцию, что оскорбление официальной религии – при том, что власть торжественно уверяет, что не делает из себя никакого культа. Можно ещё критиковать нижестоящих чиновников, и то лишь в том смысле, что они недостаточно державны, а не плохо служат народу. Но чем выше по вертикали, тем сильнее угрозы, и наконец все склоняются в священном молчании, прерываемом только тихими "аллилуйя". Откуда это берётся? В животных иерархиях место альфы добывается силой, и силой удерживается. Переход людей к государству создаёт узкое окно возможностей, и в редких случаях общество успевает поставить силу под контроль. Но обычно те, кто взял власть силой, продолжают использовать ее и против общества, применяя аппарат не столько против внешнего врага, сколько против большинства, недовольного перераспределением общих благ в пользу властной верхушки. Возникает новая экологическая ниша. Власти нужны те, кто будет её защищать от народа. Она прикармливает их, а они взамен атакуют каждого, кто задаёт вопрос о справедливости, нравственности и ответственности власти. В стае это беты, охраняющие альфу от гамм. В государстве это державники в точном смысле слова: те, кто помогает удерживать власть. Это поведение спускается вниз и копируется даже некоторыми "гаммами", в попытке примкнуть к силе и получить если не привилегии, то хотя бы гарантии личной безопасности. Для каждого из них в отдельности это не работает вовсе. Стоит ему перейти дорогу кому-то выше – он становится мишенью, и никакие клятвы в верности державе его не спасут. Открытое противопоставление вертикали гарантированно ведёт к неравному столкновению. Мимикрия не спасает на 100%, но снижает вероятность столкновения. Этого достаточно, чтобы поведение закрепилось и воспроизводилось: державность угнетенных – это не убеждение, а имитация ради выживания, иногда становящаяся безумно искренней, как двоемыслие и стокгольмский синдром. … Националисты давно спорят, считать ли державников своими, если они служат не нации, а власти. Рамки определения нации широкие: "носитель языка и культуры, называющий себя именем этой нации". Под это с трудом подпадают обладатели другой крови и веры, и спокойно подходят свои сородичи, в споре о справедливости встающие на сторону власти против тебя. Но зачем вообще нужна идентичность, если не для того, чтобы находить своих? Свой – это тот, кто не откажется от тебя из-за того, что ты чувствуешь Бога иначе или не чувствуешь вовсе. Свой – это тот, кто не набросится на тебя, когда призовешь к справедливости. Если определение "своих" включает и тех, кто несправедлив к тебе, оно не работает. Если подавляющие тебя ради державы имеют ту же национальность, что и ты, может ли она быть индикатором "свой"? Значит, этим индикатором должно быть что-то другое?