ЕГОР СЕННИКОВ

Осень 1991 года: Четыре месяца воскресений В первый день осени резидент «Кенотафа» Егор Сенников выпускает новый текст из цикла «Времена года» — и смотрит на странную переменчивую осень 1991 года. Самый оптимистичный текст цикла — и, в то же время, самый тревожный, — собирается из странной игры осеннего солнца и мокрой листвы, из утренних заморозков и бабьего лета, из поразительного спокойствия перед лицом хаоса и панических попыток достать что-то в магазинах. И дарит надежду, что все можно начать с начала, когда выпадет первый снег. В том году 1 сентября пришлось на воскресенье. Лето для школьников, получается, продлилось на один денёк — нежданный, но приятный подарок судьбы. В такой день хорошо бы, конечно, валяться весь день с книжкой или смотреть, что показывают по телевизору. Но кого-то родители точно поведут докупить что-то обязательное для школы, а иные и вовсе уныло копаются на дачном участке — поездки на дачу у нас вроде бы считаются отдыхом, но на практике часто превращаются в утомительное для детей и подростков вскапывание картошки. В Москве после нескольких сильных дождей вдруг теплеет. Мужчина воскресным утром выходит из дома и едет в Филёвский парк — хочет искупаться, пока вновь не пришли холода. Мало кто разделяет его страсть к уже похолодевшей, но всё ещё терпимой воде — компанию ему составляют всего лишь несколько пенсионерок. Так начинается новый сезон. Осень 1991 года, впрочем, несколько раз начиналась заново, словно давая возможность всем насладиться ею с самого начала. То холодало, то снова теплело. Холодный ветер, который вчера срывал с деревьев пожелтевшие и иссушенные листья, вдруг сменялся тёплым ветерком, не пугающим, а успокаивающим. Любая осень — время подготовки. Радостный сбор урожая (в Советском Союзе для студентов, отправляемых на картошку, впрочем, не такой уж и радостный) — это подготовка к тяготам зимы и надежда, что она окажется не такой уж суровой и страшной. Покупка новенькой школьной формы готовит не только к очередному году, который надо будет провести за партой, но и к взрослой жизни, где всем нам приходится принимать ту или иную форму, которую от нас требует общество. Осенний взрыв красок — подготовка к постепенному увяданию и временной зимней смерти. Скоро-скоро всех засыплет снегом, начнётся спячка, небытие, вечный покой. До первых весенних тёплых солнечных лучей — и повторится всё вновь и вновь. Осень 1991 года была совершенно заурядной. Ничего необычного — не особо холодная или тёплая, не ранняя или поздняя. Ничего такого. Но судьба определила так, что для всех, кто переживал её в СССР, эта осень стала подготовкой к новой, совершенно незнакомой и непонятной жизни. Эти несколько месяцев были небольшой отсрочкой после августовского путча, который, как постепенно всем становится понятно, действительно оказался финальной точкой существования Советского Союза. Осень 1991 года — это подарок. Такой же, как 1 сентября, выпавшее на воскресенье. «Завтра идти в школу. Мы весь день готовились к школе. И вечером помылись». ПРОДОЛЖЕНИЕ ТЕКСТА ЧИТАЙТЕ ЗДЕСЬ #сенников #времена_года_на_кенотафе Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

+1

💥Продолжаем принимать заявки на курс по журналистике Мы обновили лекции по темам, которые были на прошлых наборах, и добавили одну новую — по публицистике. До конца августа мы ждем ваших мотивационных писем, чтобы в сентябре уже встретиться на занятиях! Учиться можно из любой точки России и мира: курс будет проходить в онлайн-формате. 🔎 Что вас ждет? ▪️Разберетесь в основных журналистских жанрах: от новости до фичера ▪️Научитесь собирать фактуру и писать «без воды» ▪️Познакомитесь с основами фактчекинга ▪️Сможете с первого взгляда отличать хороший текст от плохого 👨‍🎓 Кто ведет курс? Павел Никулин — журналист и медиаменеджер, основатель альманаха moloko plus и книжного издательства directio libera. Пришел в журналистику в 2008 году, начинал как новостник и репортер. Работал в таких изданиях, как «Газета.Ru», «Такие дела», «Русская планета», The New Times, «Московские новости», «Большой город». Сотрудничал с изданиями «Рабкор.ру», «Сноб», Colta.ru, FurFur, «Дискурс», «Осторожно Media», «Фронда», «Дробь», Brand, OsTraum, TAZ. Читал лекции по журналистике в России (включая МГУ, НИУ ВШЭ, СПбГУ, РГГУ) и за рубежом (в Университете Лидса, Карловом университете, на социальном форуме в Хельсинки, медиалабораториях в Берлине и Ларнаке). Дипломированный журналист и культуролог. ⏱️ Сколько идет курс? Всего предусмотрено шесть вебинаров. Занятия будут проходить раз в неделю, по воскресеньям, с 13:00 до 16:00. Начинаем 4 сентября, заканчиваем 11 октября. 🫰 Сколько это стоит? 8500 рублей. Чтобы попасть на курс, необходимо прислать мотивационное письмо. Авторы двух лучших писем смогут учиться бесплатно. Чтобы записаться на курс, необходимо прислать нам мотивационное письмо через форму на странице курса. Там же можно подробнее изучить программу.

Вопросы, вопросы.

Воспоминания современников о Федоре Сологубе это неисчерпаемый источник прекрасных странностей: «В шутку я хотела подарить ему в знак примирения цветок, который был у меня в руках. "Я не люблю срезанных цветов, — отвечал Федор Кузьмич, — ведь, срезая, мы их лишаем жизни. Однажды у меня стоял букет, и души убитых нами цветов пришли ночью ко мне и меня душили". Потом он стал говорить, как глупа современность»

Оказался в компании замечательных людей и рассказал «Кинопоиску» о том, как не смог дочитать великий модернистский роман — всем рекомендую материал (дочитать его, надеюсь, будет проще, чем «Улисса»): Не знаю, что меня завораживает больше — возможность полугодового отпуска из-за депрессии, способность не забыть о сделанных давно заметках или эпический масштаб самой книги, в которую Музиль, по всей видимости, спрессовал все свои ощущения от Австро-Венгрии и ее упадка. Она неизменная участница почти любого списка самых великих романов XX века вместе с другими книгами, которые все знают, но мало кто читал, — романами «Улисс», «Берлин, Александерплац» и эпопеей Пруста.

Давай затеряемся в этом лабиринте? Горько это признавать, но количество текстов, которые вас ошарашат, собьют с толку, сведут с ума и заставят по-другому смотреть на мир, — не бесконечно. И каждая такая встреча заслуживает небольшой засечки на память — да, это со мной было. У меня была ночь, когда я перечитал «Лёд» Владимира Сорокина три раза (и, может быть, замахнулся бы и на четвёртый, если бы не заснул). Я был ошеломлён и оглушён «Благоволительницами». Меня размотал до слёз «Ионыч». Были моменты, когда я мог очень близко к тексту цитировать «Дар» Набокова большими кусками. Или набоковский же рассказ «Бритва» — он до сих пор иногда мне снится. «Чистый понедельник» Бунина и «Старуха» Хармса — бывают такие тексты, которые разворачиваются перед тобой как странная, загадочная дорога, плохо освещённая, извилистая, а впереди постоянно маячит сологубовская недотыкомка и манит за собой. А бывают такие тексты, которые не то чтобы завораживают невероятным стилем или умением погрузить тебя в состояние подлинного безумия, но делают что-то даже более впечатляющее — строят вокруг тебя такую систему, существование которой ощущаешь почти телом, но при этом не можешь до конца осознать, что она действительно есть. Только и крутится в голове: «А что, собственно, я сейчас прочитал? Что это было? И где у этого вообще начало и конец?» Именно это со мной проделал Виктор Пелевин при помощи странного романа (или пьесы — тут сложно определиться с жанровой принадлежностью) «Шлем ужаса». Мне 14 лет, в руках у меня тоненькая книжка, а сам себя я считаю опытным читателем и с Пелевиным уже знаком — есть набор стереотипов о писателе, которые ты уже усвоил; позволяешь себе даже посматривать свысока на тех, кто их не знает. Я сажусь в маршрутку, которая едет из пригорода до южной окраины Петербурга, — и через несколько секунд после того, как я открываю книгу, мир вокруг для меня полностью перестаёт существовать. Я вхожу в лабиринт, а моё тело перемещается вместе со старенькой «Газелью» по пробке на Московском шоссе. Пусть оно там потеет, оставим его; я весь превратился в ум и глаза, больше ничего не осталось. Никто не назовёт «Шлем ужаса» великой книгой или тем более лучшей работой Пелевина. Мой друг (и друг «Кенотафа») Константин Мильчин и вовсе считает её худшей. Может быть, он и прав — я с 14 лет эту книгу не перечитывал, потому что совершенно не хочу потерять то ощущение, которое накатывало на меня в той маршрутке, двигавшейся к югу Петербурга. А оно было всеобъемлющим. С каждой строчкой этого странного интернет-чата (который и представляет собой «Шлем ужаса») я всё меньше понимал, что происходит, — и в то же время страстно мечтал понять. Смысл как будто был здесь, рядом, рукой подать. Но он скрывался за поворотом, и, когда ты заходил за угол, всё, что тебя встречало, — тёмная шёлковая материя, за которой мелькали какие-то тени. Я шёл по этому лабиринту, то посмеиваясь над глупыми шутками на олбанском, то сворачивая на дорожку примитивно понятого солипсизма. Но всё это было не то. Никаким образом мне не становилось легче или яснее. Пару раз, выныривая из лабиринта, я смотрел на своё отражение в стекле и видел там человека, у которого на лице было написано раздражение и любопытство. Но там не было понимания. Это странное ощущение постоянного ускользания — то, что пронзило меня сильнее всего. Между короткими строчками, между ветвями аккуратно подстриженных кустов в лабиринте, между машинами в медленно ползущем потоке мелькала какая-то тайна. Но стоило начать в неё вглядываться — и всё расплывалось. Я щурился, прислушивался — и всё равно ничего не понимал. Кроме того, что там что-то есть. Но это что-то я описать совершенно не могу. Я дошёл до конца нити, которую оставила Ариадна. Пелевинский текст закончился. Подошло к концу и путешествие по бесконечной пробке. Но было понятно, что я так и не покинул лабиринта. Передо мной был вход в метро — и я знал, что, когда буду спускаться на эскалаторе, всё ещё буду находиться в чужих чертогах разума, выхода из которых найти нельзя. #сенников #коврик_у_кенотафа

Результаты розыгрыша: Победители: 1. Никита (7670461888) 2. Alena K. (7848088759)

Размышление на полях: кристаллизация ясности Возвращаясь туда, где давно не живете, выбирайте момент с умом. Илья Эренбург, уехавший из России во второй раз в 1921 году, почти всякий раз приезжал в СССР как будто в новую страну — и всякий раз находил в ней место для себя, хотя жить в ней пока не собирался. Об этой способности — очередной текст Егора Сенникова из цикла «Улица Ильи Эренбурга». Интересно представлять — а как работали советские пограничники в 1920–1930-е годы? Улыбались ли приезжим — советским и иностранным гражданам? Говорили ли «Добро пожаловать на родину»? А какие были штампы — расплывались ли чернила или наоборот, в паспорте после пересечения границы красовался аккуратный квадратный или круглый оттиск? Об этих особенностях работы Эренбург точно знал — границу в обоих направлениях в межвоенные годы он пересекал не раз. О первом его возвращении — зимой 1924 года — мы уже размышляли в этом цикле. Вернувшись в Москву спустя три года он не только решал свои личные дела, но и оказался свидетелем большой истории — в дни его пребывания в Москве скончался Ленин; у тела вождя первым оказался Бухарин — старинный друг Эренбурга, еще по гимназии. И вот, студеной зимой 1924 года, Эренбург в числе многих прочих замечательных людей (например, Мандельштама и Пастернака) стоит в почетном карауле у тела вождя. Впрочем, его поражает не только и не столько это, сколько сам быт Москвы — красная столица в угаре НЭПа, частные лавочки соседствуют с комсомольскими учреждениями, а истории времен военного коммунизма, когда Мейерхольд помогал Эренбургу получить по талонам штаны, казались уже фантастикой. «Пусть дом не отстроен, пусть в нем очень трудно и очень холодно. Но, ведь, стены его растут». Поезд уносит Эренбурга в Ригу, затем в Берлин. Впереди — Париж, его новый-старый дом. Через два года он вернулся снова. «Балчуг» оказался дорог, и Эренбурги поселились в Проточном переулке — среди проституток, воров, картежников, мелких бандитов и беспризорников. Из наблюдений за этим московским низом вырос роман «В Проточном переулке» — мрачное размышление о том, как НЭП пожирает фантазии революции. У НЭПа, впрочем, были враги повлиятельнее писателя: в Кремле верх брал Сталин. В этот раз он уедет из СССР на целых 6 лет. Ему есть о чем подумать в бесконечных поездках о Европе — не только о коварности корпорации «Ситроен» или жестокости новых каучуковых и нефтяных королей мира, но еще и о том, что он и сам, будучи человеком промежуточного времени, выпадает из эпохи великих переломов, индустриализации и окончательного разгрома оппозиции. Да и экономическая модель, созданная им в 1920-е (издаваться в России, а жить на деньги с переводов на иностранные языки) после того как мир погрузился в Великую депрессию, перестала работать. Надо было делать выбор — а в итоге, как часто бывает, за него его сделала судьба. В 1920-е в реальности еще оставались прорехи, где мог существовать такой человек: советский, но живущий на Западе; левый, но не вполне свой ни сталинистам, ни троцкистам. В 1930-е, катившиеся к мировой войне, пространства неопределенности быстро исчезали. За десятилетие он приехал в СССР еще пять раз. В 1932-м — собирать материал для первого по-настоящему «советского» романа «День второй». В 1934-м — на Первый съезд советских писателей, где хвалил Горького, и ругал с первые опыты соцреализма. Осенью того же года — уже по вызову из Москвы после письма Сталину; и снова попал на похороны — на этот раз Кирова. А в конце 1937-го приехал на две недели — и вскоре понял, что вообще не знает, позволят ли ему уехать. Окончательное возвращение произошло в самых вычурных декорациях. В 1940 году, после падения Франции, Эренбурга эвакуировали вместе с советским посольством. Поезд шел через Германию, над которой реяли нацистские флаги. Эренбург ехал инкогнито. Мир, в котором он десятилетиями умел жить между странами, идеологиями и ролями, заканчивался. Начиналась эпоха великой и страшной ясности. Бойтесь ясности — она опасна. #улица_эренбурга #сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

МОСКВА, 27 августа, группа "АукцЫон" в Альфа Кристалле, разыгрываем ДВА БИЛЕТА ээээ короче а нашим читателям надо как-то представлять группу "АукцЫон", не ну серьёзно? что мне тут писать-то? Чтобы участвовать подпишись на — Признаки жизни · Николай Грунин — ЕГОР СЕННИКОВ — Свидетели и Егоры Результаты — утром 26го августа.

Первомай 1921 года — в Москве и Петрограде

Первая фраза кураторского текста — восхитительна.

Аукцыон выпустил официальное концертное видео на песню с последнего своего альбома — https://www.youtube.com/watch?v=guoqoAgs0Sk Также напомню, что 27го они играют в Москве, а у нас проходит розыгрыш билетов на их лайв.

МОСКВА, 27 августа, группа "АукцЫон" в Альфа Кристалле, разыгрываем ДВА БИЛЕТА ээээ короче а нашим читателям надо как-то представлять группу "АукцЫон", не ну серьёзно? что мне тут писать-то? Чтобы участвовать подпишись на — Признаки жизни · Николай Грунин — ЕГОР СЕННИКОВ — Свидетели и Егоры Результаты — утром 26го августа.

33 Сегодня у меня день рождения — и, как и всегда, смотришь на очередную цифру со смесью удивления и ожидания. Это я? Это я! Дней за 10 до него начинается такая легкая хандра; в душе свербит вопрос — много ли сделано, да и хорошо ли оно? Но потом в какой-то момент отпускает. А в сам день уже о таком не думаешь — особенно если проводишь его с близкими и любимыми людьми. А я именно так и делаю. И пока корабль уносит меня по волнам до желанной точки назначения, хочется закрепить для истории несколько мыслей, которые крутились в голове в последние дни. Самые амбициозные задачи нашей эпохи — выживать и оставаться людьми. Это точно не так просто, как могло бы кому-нибудь показаться, это постоянная работа над собой — и с этим всегда надо быть осторожным и тщательным. Но с этим, кажется, все получилось. Другая важная мысль, которую к своим годам вдруг принял как очевидную. Надо быть очень благодарным тем, кто был рядом с тобой и кого ты в этом году встречал, но также надо с хорошим чувством и относиться к тем, с кем поссорился или чья истинная суть проявилась вполне явно. Терять связи с некоторыми людьми — очень полезно. Избавляет от иллюзий и позволяет лучше понять какой путь ты прошел. 10 лет я веду этот телеграм-канал. Периодичность разная, как вы прекрасно знаете, а иногда я с большим энтузиазмом ухожу в другие свои проекты — но всегда, рано или поздно, возвращаюсь и на эту территорию. А это что-то да значит. Итогов года я подводить не хочу. Но все же хочу сказать, что есть две вещи, которые для меня были в уходящем году очень важны. Прежде всего, это вышедшая в этом году в Individuum моя книга «Расходящиеся тропы». Книга рождалась у вас на глазах в великом издании «Кенотаф» — и я очень рад, что этот текст в итоге превратился в книгу, которой я, чем дальше, тем больше доволен. Если вы хотите меня как-то порадовать или поддержать, то я буду вам страшно благодарен, если вы книгу купите. А уж если прочитаете…. А вторая вещь, которую я был страшно доволен делать и хочу развивать — это мои стримы на ютубе. На лето взял небольшую паузу, но на осень я готовлю кое что интересное и, надеюсь, регулярное. Поэтому буду благодарен тем, кто подпишется на канал и будет следить. Это, конечно, не все о чем можно было бы сказать. Но все в пост и не поместится, а вы уже наверняка и так утомлены моим многословием. Поэтому хочу от всей души поблагодарить свою маму, свою любимую жену, своих друзей, что терпят мое занудство, приятелей и близких; тех, с кем удалось повстречаться в этом году и тех, с кем судьба пока вновь не свела. Я вас всех ужасно люблю и страшно благодарен судьбе, что вы у меня есть. А еще — хочу пожелать всем, но, прежде всего, самому себе, поменьше ныть, тосковать и чрезмерно рефлексировать, а постараться получить удовольствие от жизни. Ура!

Открытие Испании: печаль с чеховскими мотивами Откуда у парня испанская грусть? По версии Ильи Эренбурга, испанцу есть о чем печалиться, ведь его жизнь — постоянная борьба с природой, землей и социальным устройством. В новом тексте из цикла «Улица Ильи Эренбурга» резидент «Кенотафа» Егор Сенников размышляет о том, что первое странствие писателя по Испании говорит о стране, об авторе и о России. «Бог и Отечество — непобедимый союз: в угнетении и кровопролитии им нет равных». Уроженец Арагона, сухого и печального края, где даже случайное облако на небе приносит людям радость, Луис Бунюэль был страстно влюблен в Испанию. Но она же — повод для печали. Родную страну Бунюэль изучает наощупь: для него одинаково важны фактура ткани и гнилые зубы бедняка, колкость монашеской власяницы, аромат цветов и соленый привкус пота обычного кампесино. В 1931 году в эту страну, край камня, засохшей крови, католицизма и Инквизиции (так ее видел другой великий испанец - Дали) едет Илья Эренбург. Он бывал уже здесь раньше, но видел совсем немногое - в 1920-е годы пробрался в страну, нелегально перейдя франко-испанскую границу, немного углубился, но вскоре повернул обратно. После того как в 1931 году в Испании избавились от монархии и провозгласили республику, он, наконец, смог вырвать визу из рук испанского консула в Париже - тому не нравился ни Эренбург, ни его книги, но республика провозгласила курс на открытость и ему пришлось впустить нежеланного гостя. Он уже бывал здесь, но видел немного: в 1920-е нелегально перешел франко-испанскую границу, немного углубился в страну и повернул обратно. После падения монархии и провозглашения республики в 1931-м Эренбург наконец получил визу у испанского консула в Париже, которому не нравились ни писатель, ни его книги. Чужая страна почти неизбежно заставляет путешественника вспоминать свою. Родина приучает нас не только к языку и пейзажу, но и к способу видеть. Для петербуржца другие города могут казаться слишком хаотическими, изломанными; не городами вовсе. Сердце шотландца может забиться быстрее, стоит ему увидать зеленые холмы и горы Дарджилинга. Голландец, наверное, затоскует в Варшаве, ему будет не хватать воды и каналов. «Мы, испанцы: утром — месса, днем — коррида, вечером — бордель. А во что всё это сливается? В печаль». Это уже Пикассо, многолетний друг Эренбурга, также смотревший на Испанию со смесью грусти и любви. Испания Эренбурга - это страна крайностей, почти по Дали. Здесь разодетые кабальеро пьют свой кофе на Гран-Виа в Мадриде, а вечером ведут молоденькую проститутку в гостиничный номер. Здесь нищие крестьяне возделывают злую, сухую землю, но даже последний бедняк исполнен достоинства и не будет унижаться за деньги; лучше умрет, с голоду, но не даст и намека на слабость. Кажется, это же потрясло историка Аппиана, описывавшего осаду Нумансии - и как защитники крепости предпочли умереть, но не сдаваться Риму. И он видит здесь многое из России своего детства и юности. Родина мерцает через столоначальников и жандармов, карикатурных богачей и содержанок, транспортную разъединенность страны, где роскошные поезда соседствуют с развалюхами, способными ползти сто километров весь день. Местные помещики поражены какой-то «чеховской» печалью: во всем сквозит желание застрелиться, но никто не совершает последнего шага — не из страха, а из той же апатии. Как у Трофимова в «Вишневом саде»: «…у нас нет определенного отношения к прошлому, мы только философствуем, жалуемся на тоску или пьем водку». Или, даже, пострашнее: «Тоска громадная, не знающая границ… так она бы, кажется, весь свет залила, но ее не видно». Эренбург едет по стране, где горе смешано с песком, беспощадно глядит на нее и мечтает о том, что здесь когда-нибудь всё изменится. Он вернется через несколько лет — когда сухие поля, на которых копошатся бедняки, будут залиты кровью. #улица_эренбурга #сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Из парижского журнала Vu, март 1935 года Две эксклюзивные фотографии «VU». На первой: войска Рейхсвера, собравшиеся на Дворцовой площади, в конце Унтер-ден-Линден, ожидают прибытия Гитлера. Канцлер собирается провести смотр войск в сопровождении всего германского Генерального штаба. На второй: энтузиазм немцев в прошлую субботу после провозглашения возвращения обязательной воинской повинности. Берлинцы поют национал-социалистический гимн под окнами рейхсканцелярии и требуют появления фюрера.

Москва - город сплошной грамотности Фотоколлаж 1934 года

Товарищи! Очень надеюсь, что вы любите энергетики, нейрослоп, а также сможете предложить мне подработку. По крайней мере, кому-то из вас я с подработками когда-то точно помогал, а добро, как поговаривают, возвращается бумерангом. Но это не точно. Итак! Меня зовут Паша Никулин, Я пишу и редактирую последние 18 лет. По сложности — от короткой подписи к фото до академического текста. Придумывал с нуля книги, форматы, доводил до ума чужие тексты и написал кучу своих. Делаю печатный альманах moloko plus, преподаю в РГГУ, веду свой собственный курс и консультирую начинающих журналистов. Выпускал книги в directio libera, репортёрил для кучи российских и зарубежных СМИ, балловался SMM, писал и читал лекции, вел семинары. Короче занимался всем, что связано с буквами, словами и предложениями. Резюме пришлю по запросу. Журналист и культуролог в поиске подработки. Так что если хотите дать мне подработку, то пишите на @lxtkhr Лайк, шер, репост, а также передай другому. Всех обнял!

— Вы на следующей выходите? Я отвлекаюсь от книжной страницы; секунду-другую пытаюсь припомнить, где вообще нахожусь. Вагон метро, подъезжаем к «Обухово». — Да, простите. Выхожу. «Дождь льет без остановки, вонючая грязь становится все более зловеще-желтой… черные умирающие деревья истекают соком. Я больше не художник, интересующийся и любопытный, я — посланник…» Я уже писал в «Кенотафе» о книге именно с этой обложкой: «Totes Meer» Пола Нэша украшала небольшое карманное издание великого романа Эриха Марии Ремарка. Первый раз дочитав его, я закрыл книгу — и заплакал. А затем начал читать снова. Настолько мне не хотелось с этим миром расставаться. Ремарка я прочитал очень вовремя. Мне было 13–14 лет, и мучительная, медленная, с мрачным юмором сага идеально легла на мое взросление. То, что позже станет привычным набором военных сюжетов, я встречал почти впервые: злобный офицер из учебки, солдатское братство, которое по мере войны все больше перемещается в царство Аида; крысы, вши, голод, жадность, героизм. И смерть, очищенная от пошлого пафоса и героизация пережитого. С тех пор книгу я не перечитывал — и вряд ли стану. Она слишком цельно врезалась в память подростковым образом, превратилась в core memory. Такие вещи лучше без большой нужды не трогать. Но вместе с текстом в память проник и визуальный образ — груда обломков немецких самолетов на обложке. Спасибо дизайнеру Александру Кудрявцеву, оформлявшему ту серию АСТ: благодаря ему было удобно знакомиться с мировой живописью — у Кафки там был плакат Этьена Делессера, у Воннегута Фрида Кало, на других обложках появлялись О’Киф, Милле, Кандинский, Сутин. Что это Нэш, я узнал годы спустя. Тогда передо мной было просто зловещее, магнетическое полотно: неполный диск Луны над кладбищем машин, безмолвие, ни одного человека. Так для меня сложился мощный визуальный образ войны. Не только Первой мировой — Войны вообще. Тем смешнее, что антивоенным высказыванием картина не замышлялась. Нэш еще до Первой мировой писал странные, тревожные английские пейзажи, словно подернутые пленкой потусторонности. На фронте этот язык оказался страшно уместен: вместо людей — изуродованные деревья, вместо тел — взрытый артиллерией грунт. В 1940 году Нэша вновь сделали официальным военным художником, теперь при министерстве авиации. С чиновниками он не сработался: его образы казались им слишком абстрактными. На свалке разбитых самолетов под Оксфордом Нэш увидел море мертвого металла и написал «Totes Meer». Там лежали и британские машины, но на картине он оставил немецкие: замысел был вполне боевой, даже пропагандистский. Нэш хотел печатать изображение на листовках и сбрасывать их над Германией — вот, мол, смотрите, что стало с вашей авиацией. Затея не состоялась. И, пожалуй, к счастью. Нэш хотел сделать агитку о поражении врага, а создал картину, в которой победителей вообще не видно. Немецкие кресты растворились в мертвом пейзаже, самолеты стали тушами, льдинами, мусором; конкретная война — образом войны как таковой. Как же мало автор властен над дальнейшей жизнью собственного опыта. Нэш вложил в полотно одно сообщение, история услышала другое. А десятилетия спустя дизайнер поставил его на обложку романа о другой мировой войне, и тринадцатилетний мальчик в петербургском метро увидел уже третье — один из образов, на которых потом будет держаться его собственное представление о войне. А в книге Пауль смотрит на военнопленных и понимает, что ему их жалко, но отчетливо знает: при иных обстоятельствах и он, и они снова стали бы стрелять друг в друга. «Мне становится страшно; мне нельзя додумывать эту мысль до конца. Этот путь ведет в бездну. Для таких размышлений еще не пришло время. Но я не забуду, о чем я сегодня думал, я сохраню эту мысль, запру ее в своем мозгу, пока не кончится война». #коврик_у_кенотафа #сенников

Друзья, очень зову вас в субботу прогуляться по Семенцам, бывшей слободе Семеновского полка, бывшему квази Латинскоому кварталу, району мелких ремесленников и крупных промышленников, разночинцев и поэтов. Суббота, 15 августа, 13-00. Район Семенцов, с которым связано известное мнемоническое правило Разве Можно Верить Пустым Словам Балерины? Большой и очень герметичный район, куда обычно не ступает нога туриста, да и местные не все знают про маленькие сокровища микрорайона. А тут ведь жили не только бунтующие студенты Технологического института и солдаты Семеновского полка. Тут в разное время жили Достоевский и Гиппиус с Мережковским, Агриппина Ваганова и Белинский, Федор Сологуб и Дельвиг с Баратынским, Мандельштам и Лидия Клемент, снимал меблированные комнаты Блок для встреч с Любовью Менделеевой, бывали Пушкин и Добужинский, Ахматова и Есенин, здесь делали бомбы эсеры и убили Леньку Пантелеева, тут есть изумительные дома в стиле модерн, и тут особая атмосфера, абсолютно особая, это я вам как бывший житель этого района вам гарантирую. Встречаемся в 13-00 перед выходом из метро Технологический институт и гуляем три часа по пустынным, но полным истории Семенцам. Стоимость 1600 рублей, оплата на Т-банк по тлф 89052059994 с пометкой экскурсия (ну или наличными при встрече). Запись в комментариях и личных сообщениях.