ЕГОР СЕННИКОВ

Сегодня делимся с вами цитатой из необычного источника — деревенской хроники, написанной Гартихом Зирком, крестьянином из общины Вром. Эти слова он записал в 1628 году — через 10 лет после начала Тридцатилетней войны. Он начал вести свой дневник на Рождество 1615 года — и продолжал, с перерывами, вести эту летопись до 1664 года. Почти вся эта хроника велась на фоне Тридцатилетней войны; для него лицом того многолетнего конфликта были мародерствующие солдаты, фуражиры и военные комиссары. Он набожен — как и положену человеку его времени и происхождения. Свою запись о наводнении, случившимся в ночь с 11 на 12 октября 1634 года, он начинает словами «разгорелся гнев Божий». Внимателен к слухам. Например, таким мрачным: «30 мая 1619 года в Теллингштедте стреляли в попугая, но в тот день так и не смогли его сбить. Мартен зарядил и взвёл своё ружьё и поставил его перед собой на землю. Замок сорвался, и он выстрелил себе в нижнюю челюсть и в голову». И очень хорошо примечает знамения свыше: «Зимой 1612 года к востоку от Рендсбурга, в Баверайде, подо льдом в воде было видно великое чудесное знамение, такое, что едва ли можно рассказать или описать его. Коротко говоря, оно было почти кроваво-красным и сложилось во множество образов: лошадей и всадников, женщин, коров, овец и волов». Хроника не оборвалась с его смертью — ее продолжали писать его соседи, их дети и внуки. Впрочем, важнее то, что Зирку довелось увидеть исполнение своих желаний еще при жизни. #цитаты_на_кенотафе Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

В поисках неудачника: биограф-экспериментатор идет по следам католического барона Стопка пожелтевших писем. Старые фотоснимки. Картины. Рассеянные по библиотекам романы, рассказы, рукописи. Заметки в региональной прессе. И странный образ, оставшийся в памяти у очень разных людей — тень чудака, который искал многое, теряя по пути то малое, что имел. «В поисках Корво: опыт биографии» А. Дж. А. Симонса и сегодня кажется удивительно современной книгой. А уж в 1934 году, когда она впервые увидела свет, эффект должен был и вовсе будоражить умы. Документальная биография уже умершего человека построена как рассказ о том, как автор ищет обрывки исчезнувшей жизни, разбросанные в самых разных точках Англии и Италии, проходит теми путями, что давно заросли бурьяном да травой, скользит по глади венецианской лагуны. И что за жизнь это была! Да, а правда, что за жизнь? Симонс начинает свой поиск (почти как начало пути к Граалю) с того, что читает роман, посоветованный ему приятелем. Симонс никогда не слышал ни о названии — «Адриан VII», ни об авторе. На обложке красуется имя — Барон Корво. А под обложкой — странная история, искусно написанная довольно цветастым языком: рассказ о том, как англичанин-католик, живущий в Лондоне на рубеже XIX и XX веков, немало в жизни пострадавший от козней множества врагов, вдруг получает приглашение отправиться в Рим, где его, ко всеобщему удивлению, избирают папой римским. О, тут-то он и получает возможность развернуться. Избрав себе имя в честь единственного папы-англичанина, он начинает бешеную активность, стремясь реформировать церковь, а также наказать недругов и вознаградить друзей. Но все обрывается так же внезапно, как и начинается: папу убивают, а весь Рим и мир могут вздохнуть спокойно. Завороженный стилем и изобретательностью рассказа, Симонс решает разузнать все, что только можно об авторе этой странной и удивительной книги. Он пишет множество писем по самым разным адресам и понемногу начинает понимать, что к чему. Вагнер в свое время писал о своих отношениях с деньгами: «Боже милостивый, да те суммы, которые я мог бы „заработать“ в Америке, — их люди должны дарить мне, не требуя взамен решительно ничего, кроме того, что я и так делаю, потому что это и есть самое лучшее, на что я способен». О, как понимал бы его барон Корво — он же Фредерик Рольф. Выходец из семьи среднего достатка, он питал к женщинам отвращение и страх, зато всей душой любил мужчин — и в юности решил связать свою судьбу с Католической церковью. Англичанин-католик — уже случай особый, но Рольф всю жизнь был человеком, который шел своим путем. Главная черта Корво — не столько в неуловимости (хотя название и метод книги на это отчаянно намекают), сколько в умении воспроизводить в жизни одну и ту же схему. Обладая недюжинным талантом, Корво раз за разом находил сторонников, патронов, друзей и любовников — но затем собственными руками разрушал даже тот неглубокий фундамент, который ему удалось построить на зыбком песке. Полагая, что мир серьезно недодает ему славы, денег и свободы, он раз за разом обрушивался с яростью на очередного благодетеля, считая, что именно он-то и виноват в том, что все идет не так. Изгнанный и пристыженный, он уходил куда-то, начиная все с начала. Раздражающий и своенравный человек, внутренне отводящий себе очень высокое место в мире, но постоянно сталкивающийся с тем, что мир этого места за ним не признает, — ох, как много в этом образе знакомого и понятного. Мечущийся, параноидальный, постоянно пишущий человек, во всем видящий угрозу — и склонный встречать ее с открытым забралом. Но в этом и сила книги Симонса: постепенно она перестает быть только историей одного невыносимого чудака. От него остаются пожелтевшие письма, старые снимки, чужие обиды и ревность, несколько книг на полках. Симонс собирает из этих обломков барона Корво — и заставляет думать: а из какого сора когда-нибудь будут собирать нас? #сенников #рецензии_на_кенотафе

2010-е: Смерть лектора В новом тексте из цикла Андрея Останина «Аркадия и Беотия» автор скользит по волнам памяти и вспоминает своих бывших. Лекторов, конечно — тех, под чьи рассказы можно было и вздремнуть, и поиграть в видеоигру, и поболтать с приятелем. Кем были они, люди, затерявшиеся в десятые годы внутри огромной и неповоротливой формы высшего образования прошлого? И куда все придет? Поздняя осень 2011 года. В муках разбитого юного сердца с питерского зябкого утреннего мороза я вваливаюсь в аудиторию-амфитеатр, где уже сидят ребята, чьи имена останутся только на фотографиях в забытой группе потока в ВК. За окном — мутный канал Грибоедова; короткие пальто той моды упадка топшопа, женские — часто странных кислотных цветов, свалены на скамейки: говорят, из гардероба воруют. В аудиторию заходит лектор, зачем-то заставляет всех встать. Лекция — «Введение в экономику» — зачитывается с ветхих рукописных листов, проектор с уродливым VGA-разъёмом теряется среди других предметов интерьера. Умудрённый брошенным приличным вузом пожилой двадцатилетний сосед утомлённо вздыхает мне на ухо: «Опять вульгарный марксизм». Я не очень понимаю, что всё это значит, и пытаюсь конспектировать на дешёвом нетбуке. Ребята побогаче делают то же самое на первых айпадах. Минут через двадцать наши силы закончатся — я начну разбирать пасьянс «Паук» на четырёх мастях, парни — резать вылетающие на экран фрукты. Через час бубнёж лектора закончится — перекур, на котором юные провинциальные герои хвастаются своими подвигами прошлой ночи на Думской; дальше — бубним странные доклады на семинаре. Прыжок на восемь лет вперёд и в другую локацию — мои попытки получить высшее образование никак не заканчиваются. Вечный шум Садового кольца за окнами удачно забивает попытки юного студента магистратуры на ходу, с экрана мобильника, извратить структуру википедийной статьи в подобие доклада. Преподаватель спит с открытыми глазами. Хорошо, что шумно: можно спокойно читать нужные тг-каналы, разного рода статейки, подбирать лекцию на ютубе под вечернюю готовку на кухне общежития. Мне повезло — учёба на не самых интересных программах в не самых сильных вузах позволила честно прочувствовать гниение системы (как минимум — гуманитарного) высшего образования, выстроенной на обманчивой эксклюзивности знания. Десятые — какое счастье! — стали концом эпохи старого способа передачи знания, сформировавшегося в привычном понимании где-то в послевоенные годы, когда университетская подготовка стала по-настоящему массовой, а зародившегося задолго до этого. Ковид и зумовские окошки нанесли первый серьёзный удар — какой смысл что студенту, что преподавателю ходить в потёртые аудитории по каше из снега и реагентов? ИИ через несколько лет поставил под вопрос бессмысленную писанину докладов и курсовых. Формат цикла, слава Богу, разрешает мне не заниматься ближней футурологией, да и какого-то ответа на то, что будет дальше, у меня нет. Я могу только вспоминать последние хосписные дни пациента, сиделкой при котором мне повезло (?) провести прошлое десятилетие. Буду ли я по нему скучать? Воображаемая ностальгия всё равно будет строиться на аспирантах-романтиках Стругацких и Шурике, вынужденно увязавшемся за Лидочкой. Реальность стухнет за образами. Жизнь же будет идти своим чередом вне зависимости от содержания пар или того, что придёт им на смену. Студенты будут спорить о том, в чём не разбираются, и пить пиво в общественных местах. Я на это надеюсь. #останин #аркадия_и_беотия Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Цены нормальные.

Экскурсии на этих выходных. Суббота, 8 августа, 13-00.Модерн на Васильевском острове. Тематическая экскурсия, посвященная этому короткому, но яркому периоду в архитектуре. Посмотрим на разные варианты домов в этом стиле, посмотрим, какой он бывает, модерн, от причудливого и красочного, играющего в разные стили и эпохи до суховатого и графичного, поговорим о ведущих архитекторах этого направления, кто-то откроет для себя новые имена, а, возможно, и здания. Эту экскурсию я для групп не проводила лет 5, только для индивидуальных экскурсантов, и эти м летом точно повторять не буду, так что если кому интересно – зову. Встречаемся в 13-00 на углу Большого проспекта и 4-1 линии В.О. у дома №5. У магазина Дикси. Продолжительность 3 часа. Воскресенье, 13-00. Бывшая Ямская слобода. Бывшая петербургская окраина, Ямская слобода и Лиговка. Пушкинская улица - яркий пример капиталистического подхода к застройке города, ставшая улицей художественной. Шаляпин и Мамонт Дальский, Куприн и Александр Грин, Бунин и Зинаида Гиппиус, удивительный пале-Рояль, Пушкинская, 10 и культурный вихрь 90-х, Лев Гумилев и Полина Стрепетова, дом Перцова и сад Сан-Галли, Петербургские трущобы и Чубаровское дело, и большой привет Выборгу. Встречаемся На углу Невского,77 и Пушкинской улицы в 13-00 и гуляем часа три. Стоимость 1600 рублей, оплата на Т-банк по тлф 89052059994 с пометкой экскурсия (ну или наличными при встрече). Запись в комментариях и личных сообщениях

Что тут скажешь — кроме того, что если вы в Петербурге в означенные даты, то обязательно надо идти? Ну, наверное, что вообще экскурсии моей мамы — это редкий и довольно эксклюзивный способ посмотреть на город совершенно по-другому. Дело даже не том, что можно много нового узнать (это само собой), но я скорее об ощущении города, о том как в нем все устроено и взаимосвязано, из чего состоит ткань городской истории и почувствовать себя на месте тех, кто ходил по тем же улицам 50, 100 и 200 лет назад. В общем, рекомендую!

+1

💥Продолжаем принимать заявки на курс по журналистике Мы обновили лекции по темам, которые были на прошлых наборах, и добавили одну новую — по публицистике. До конца августа мы ждем ваших мотивационных писем, чтобы в сентябре уже встретиться на занятиях! Учиться можно из любой точки России и мира: курс будет проходить в онлайн-формате. 🔎 Что вас ждет? ▪️Разберетесь в основных журналистских жанрах: от новости до фичера ▪️Научитесь собирать фактуру и писать «без воды» ▪️Познакомитесь с основами фактчекинга ▪️Сможете с первого взгляда отличать хороший текст от плохого 👨‍🎓 Кто ведет курс? Павел Никулин — журналист и медиаменеджер, основатель альманаха moloko plus и книжного издательства directio libera. Пришел в журналистику в 2008 году, начинал как новостник и репортер. Работал в таких изданиях, как «Газета.Ru», «Такие дела», «Русская планета», The New Times, «Московские новости», «Большой город». Сотрудничал с изданиями «Рабкор.ру», «Сноб», Colta.ru, FurFur, «Дискурс», «Осторожно Media», «Фронда», «Дробь», Brand, OsTraum, TAZ. Читал лекции по журналистике в России (включая МГУ, НИУ ВШЭ, СПбГУ, РГГУ) и за рубежом (в Университете Лидса, Карловом университете, на социальном форуме в Хельсинки, медиалабораториях в Берлине и Ларнаке). Дипломированный журналист и культуролог. ⏱️ Сколько идет курс? Всего предусмотрено шесть вебинаров. Занятия будут проходить раз в неделю, по воскресеньям, с 13:00 до 16:00. Начинаем 4 сентября, заканчиваем 11 октября. 🫰 Сколько это стоит? 8500 рублей. Чтобы попасть на курс, необходимо прислать мотивационное письмо. Авторы двух лучших писем смогут учиться бесплатно. Чтобы записаться на курс, необходимо прислать нам мотивационное письмо через форму на странице курса. Там же можно подробнее изучить программу.

+5

Платон — в воображаемых диалогах с резидентами «Кенотафа» #цитаты_на_кенотафе Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

"Костер на Мидсоммар", Николай Аструп, 1926 год

В СВЯЗИ С ОСОБО ДИЧАЙШИМ НАПРИМЕР СПРОСОМ ЭТ НАЗЫВАЕТСЯ Разыгрываем футболочку с надписью «Национал-алкоголизм» (Размеры: S-4XL) — во славу тех кто видел 90-е и нынче скуфеет раньше времени. Футболка уже завоевала себе славу главного аутфита этого сезона у политических и нижнетелеграмных мыслителей — так что приобрести её можно у нашего кутюрье, Хуго Босса Нижнего Телеграма. Для участия подпишись на нас — Свидетели и Егоры — боже, когда все это кончится — ЕГОР СЕННИКОВ результат — через неделю

О многих

Топ-10 городов по частоте упоминания в (неполном) списке членов партии РСДРП из дел Владивостокского охранного отделения, который хранится в Государственном архиве Хабаровского края (ГАХК. Ф. И-30. Оп. 1. Д. 1). Очевидные минусы использованного источника — он неполный. В ГАХКе хранятся дела приморцев-членов РСДРП только за период 1912-1913 годов и то, очевидно, не все. К тому же, далеко не все из них были членами РСДРП. Так как партийные организации на Дальнем Востоке были очень слабо развиты, то один и тот же человек мог в разные годы прибиться к социал-демократам, потом уйти к эсерам, а оттуда к анархистам, и потом опять к эсерам и далее ещё сколько-то итераций. Очевидный плюс — не сказал бы, что сохранившиеся дела являются прям случайной выборкой, но какое-то представление о происходившем они всё же дают и можно делать из них какие-то выводы. Вот здесь я решил поиграться с следующей мыслью — несмотря на всю успешную работу охранки в регионе, какое-то количество революционных активистов в Приморской и Амурской областях оставалось, они разъезжали по стране, с кем-то поддерживали связи и контакты. Соответственно, подсчитав упоминания различных топонимов, можно сделать какие-то общие выводы о жандармско-революционной географии региона. Итак. В списке наиболее часто встречаемых городов на первом месте идёт Владивосток, сразу после него Харбин и Нагасаки, как главные гнёзда революции на Дальнем Востоке. Тут, в принципе, надо учитывать, что Владивосток, Благовещенск, Никольск-Уссурийский и Хабаровск, как города, где действовало охранное отделение и розыскные пункты, будут упоминаться в материалах охранки часто, поэтому следующим шагом я просто «вычистил» все их упоминания из списка. Получилось второе изображение, по которому видно, что из топ-10 городов 5 составляют иностранные. На первом месте Нагасаки, где действовали некоторое время местные комитеты РСДРП и ПСР, на последнем месте Париж, откуда какое-то время выписывали соцдем-газеты. В Харбине, из-за железнодорожных мастерских и большего либерализма местных властей, активно велась агитация среди рабочих, в Шанхай и Манилу перебрались отдельные товарищи, после удушения эмигрантских организаций в Нагасаки. Кстати, именно с Нагасаки связаны две установленные поездки владивостокских жандармов — в марте 1908 туда выехал помощник начальника отделения ротмистр Александр Стахурский, а в июне начальник отделения ротмистр Илларион Хуциев. Проверяли агентуру, собирали данные, а Хуциев ещё поговорил с японскими коллегами. С русскими городами интересно, что единственный, не находящийся в Сибири — это столичный Санкт-Петербург. Получается, что местные революционеры имели больше связей с внешним миром, в лице русской политической эмиграции, чем с коллегами по революционному цеху к западу от Урала. Выходит, что географически периферийное Приамурье было центром небольшого мира, состоявшего из сибирских и зарубежных городов в большей степени, чем из центральнороссийских. По крайней мере, для революционеров и следивших за ними жандармов. Ну, вот так как-то. Следующий шаг — переписать все оставшиеся сведения агентурных донесений и также посчитать частоту упоминания различных топонимов, но уже на большем количестве текстов. #Владивосток #Жандармы

Кошки в огне, голова в песке и распад империи Несколько слов о романе Джеймса Фаррела «Troubles» В истории Букера однажды случилась образцовая бюрократическая нелепость. Из-за изменения правил книги, вышедшие в 1970 году, почти целиком выпали из премиального календаря: их не рассматривали ни в 1970 году, ни в 1971. Сорок лет спустя для них учредили разовую ретроспективную премию Lost Man Booker. Публичное голосование выиграл роман Джеймса Гордона Фаррелла «Troubles». К тому времени Фаррелл давно умер и посмертно оказался обладателем обычного и специального ретроспективного Букера — случай в истории награды уникальный. При этом ни один роман его «Имперской трилогии» по-русски не издавался, и у нас о нём почти не знают. Можно было бы решить, что это литература, понятная только англоязычному читателю, но в мрачновато-расплывчатых образах Фаррелла русскоязычный читатель почти наверняка почувствует близкую поэтику. Старый отель, двери свои открой Старый отель, в полночь меня укрой Да, мы действительно в очень старом отеле где-то в Ирландии. На дворе 1919 год, в газетах пишут о гражданской войне в России, взрывах в Ирландии и послевоенном хаосе в Европе. В отель приезжает англичанин — ветеран Первой мировой: вроде бы к невесте, но видел её всего один раз, и вообще непонятно, ждёт ли его кто-то. Отель не просто старый, а до ужаса ветхий. По коридорам гуляет ветер, в номерах не убирают, а в шкафу можно найти отрубленную голову овцы, укоризненно глядящую на героя единственным голубым глазом. Отелем владеет стареющий англичанин, погружённый в воспоминания о прошлом величии — и отеля, и британского правления. Роман посвящён упадку Британской империи, её постепенному распаду, гниению и гибели. Когда-то отель был великолепен, но теперь его название Majestic кажется насмешкой. Основные обитатели — несколько старух, ровесниц Мафусаила, бесчисленные кошки, свиньи, захватившие сквош-корт, и владелец с семьёй, постепенно сходящий с ума. Ирландия описывается как загадочный фон, туман, в котором раздаются выстрелы и взрывы, но не разглядеть лиц. У врага англичан нет чёткого образа: это тени, скользящие так быстро, что не успеваешь оценить угрозу. Фаррелл не жалеет страниц на дотошное описание атмосферы упадка. Декорации здесь важнее действия; да и действие-то часто сводится к тому, что кто-то постоянно куда-то не успевает, выпадая из потока времени. Страницы заполнены тяжёлым бытовым веществом — читать Фаррелла нелегко, но интересно. Гниение плоти, смятение духа, разложение знати, привыкшей к своему положению, — всё это в конце разжигает пламя, пляшущее на теле отеля. Кого-то закопают на пляже, оставив на песке одну голову, чтобы убить медленно и жестоко. Кошки с обгорелой шерстью будут выпрыгивать из окон. Пожар ничего не очистит: он лишь доведёт до физического конца разрушение, давно шедшее внутри. У этого метода есть обратная сторона. Главную метафору — отель как тело умирающей империи — распознаешь довольно рано, а Фаррелл ещё сотни страниц насыщает ее кошками, плесенью, растениями, сексом и политическими катастрофами. В какой-то момент накопление перестаёт углублять образ и начинает его повторять. Роман намеренно вязок, но иногда вязкость кажется уже не художественным эффектом, а перегрузкой. Три поздних романа Фаррелла складываются в «Имперскую трилогию». В каждом он отстранённо наблюдает, как казавшиеся нерушимыми имперские институты исчезают в огне, а люди, считавшие себя естественными властелинами мира, обнаруживают, что их власть больше не выглядит естественной. Автор не ликует: он сдержан, лишь иногда позволяя себе мрачный юмор. Фаррелл умер в 1979 году, когда ему было всего 44 года. Он рыбачил на мысе в графстве Корк; разыгрался шторм, и волна слизнула писателя со скалы. Для автора, всю жизнь писавшего о медленной гибели, смерть необычно стремительная. Через сорок лет пропущенная премия всё-таки догнала роман. Самого Фаррелла к тому времени уже тридцать лет как не было в живых. #сенников #рецензии_на_кенотафе Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Будапешт, фото Евы Келети.

Лето пролетело. Но лучшее, конечно, впереди Накануне августа Егор Сенников в новом тексте цикла «Времена года» добрался до лета. Время изобилия и зелени, раблезианского веселья в теплых краях, отдыха, новых встреч, которое заполнено ощущением того, что все впереди. Летом 1964 года мы встречаем людей, которые без конца куда-то движутся — то пританцовывая под популярный мотив, то что-то мурча себе под нос, то читая себе стихи. Жизнь кажется неукротимой — но главный урок того лета заключается в том, что это ощущение весьма обманчиво. I Старый барский дом лежит в руинах, но жизнь, в нём содержавшаяся, вырвалась наружу через разломанную ограду. Персидская сирень, под кустами которой до революции сидели Шаляпин и писатель Гиляровский, расползлась по округе. Нет больше усадьбы, и Шаляпина, и статуй, и бывшего владельца — сына князя Пыльцова. А мимо сирени проводит совхозный пастух своё стадо. Течёт Москва-река, в воздухе пахнет цветами, травой, мокрой землёй — всё это кружит голову и заставляет чувствовать, что впереди так много всего. Многие люди в начале лета 1964 года в Советском Союзе чувствуют, что в воздухе повисло заманчивое обещание чего-то хорошего. Сбудется ли? Перед грозой поднимается ветер, и над лесом быстро движется тёмно-сизая туча. Солнечные лучи ещё пробиваются сквозь неё, создавая удивительно красивое освещение, но вдалеке всё затянуто завесью зелёного тумана. Как прошлое отделено от настоящего, превратившись в тень, в руины, так и будущее теряется в этом цветущем периоде, за ароматами цветов, шумом рек и бодрым матерком студентов на археологическом раскопе. И пока одни влюбляются как мальчишки, а другие бегут из столиц, чтобы, как Антей, припасть к земле, целая группа людей встречается в самых обычных летних местах отдыха — ведомственных санаториях, дачах, кинотеатрах — и готовит большую политическую перемену, которая должна наступить уже осенью. Страна об этом ничего не знает. Она живёт и дышит полной грудью. Что ей эти суровые мужчины с трибуны Мавзолея? 1 мая 1964 года на самой главной трибуне страны стоят алжирский лидер Бен Белла (недавно удостоенный звания Героя Советского Союза), Брежнев (что-то дожёвывает), Микоян, Ворошилов в фетровой шляпе, Суслов в сером пиджаке. И вот выходит Хрущёв, ещё не зная, что это — его последний парад. «Он бодр и хорошо выглядит. Небольшая крепкая фигура, квадратные плечи, светло-серый костюм и белая рубашка. Хорошо были видны белые волосы по краям его круглого черепа. Он показался рядом с Бен Беллой и весело, уверенно замахал рукой. Несмотря на весь мой скептицизм и фрондёрство, во мне шевельнулось тёплое чувство. Хотелось крикнуть: „Привет, Никита!“ Тут из туч выглянуло солнце, и знаменитая лысина Хрущёва заиграла бронзовым сиянием, потому что она загорелая». По толпе прокатился восторженный гул. Так готовились встречать лето 1964 года. ПРОДОЛЖЕНИЕ ТЕКСТА ЧИТАЙТЕ ЗДЕСЬ #сенников #времена_года_на_кенотафе Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Надо напомнить про все актуальные розыгрыши на нашем канале ❗️ двойной винил Nine Inch Nails "Tron: Ares" (последний саундтрек Резнора) ❗️ билеты в клуб kontrkult, где будет витч-хауз вечеринка с "Убийцами Crystal" (Питер) ❗️ новинка из Нижнего Телеграма — футболочка "Underpig" ("Подсвинок") ❗️ суперлот в поддержку "Печенегов с молоком" — у нашего дружественного ТГ-канала украла мем шмоточный бренд "Твое", а мы восстанавливаем справедливость и разыгрываем оригинальную футболку всем Нижним Телеграмом ❗️ свитшот в память о Паше Технике "за кем стоит андерграунд", наш классический лот для розыгрышей ❗️ виниловый диск с дебютником Arctic Monkeys

Долгие проводы старого интернета В очередном тексте из цикла «Аркадия и Беотия» Андрей Останин вспоминает о том, как в 2010-е мы все учились не вываливать всю правду о себе в сеть и почему время полной открытости закончилось раньше, чем многие это заметили. Сейчас время будто бы остановилось. За исключением всё более широкого распространения узких вертикальных видео мы будто бы живем в том интернете, сформировавшемся во второй половине 2010-х годов, коренным образом, впрочем, отличном от интернета рубежа первых десятилетий нашего века. Экономисты любят говорить про циклы Кондратьева, либо другие волновые процессы, предполагая имеющиеся периодические переходы от роста экономик к их сокращению. Любые красивые теории напоминают причесывание перьев несчастной совы, попавшей в руки факультета географии университета МВД, но большая теория русского интернета должна включать подобные перепады между анонимностью и персонифицированностью пользователя. Web 1.0 в принципе не располагал к тому, чтобы делиться личной информацией. Свою страничку в глобальной сети интернет мог, конечно, создать каждый, но не всякому это было нужно и доступно. Интернет воспринимался как медиа односторонне продуцирующее теплое излучение контента на лицо пользователя. Паттерны общения на форумах произрастали из той культуры, которую позже воспоют как гиковскую. Тогда же появляется понятие «аватара» — воплощения существа, но не его самого. С переходом к Web 2.0 в 2000-х персональное стало замещать анонимное, пока сосуществуя с ним. В родных краях расцвел Живой журнал и другие дневниковые сервисы, менее уважаемые и менее легендарные. Но доступ в интернет и восприятие его как значимой части жизни по прежнему являлось принадлежностью отдельной элитарной части общества. Но скоро грязные кирзачи красных комиссаров загремели по мраморным лестницам рунета. Одновременно оптоволокно дотянулось до городов за пределами Москвы и Петербурга, и в мир ворвались социальные сети. Пространство было резко демократизировано людьми, которые не владели предыдущим интернет-дискурсом и начали говорить о себе так, как они умели говорить о себе. Социальные сети располагали говорить от первого лица, странно быть анонимным в местах, которые изначально предлагали найти людей, с которыми ты когда-то пересекался в жизни, но затем потерял. Яркий пример здесь — проклятая пустошь «Одноклассников». Странно регистрироваться на таком сайте не под своим именем, если ты уже не бывалый воин интернетов. Первая половина десятых была временем удивительной открытости. Знакомство с новой группой людей подразумевало, что ты подпускаешь их в свой мир, где ты делишься своими анкетными данными, сомнительными фотографиями разных жизненных событий, переживаниями, выраженными в выложенных на стенке вконтакте музыкальных треках. Ещё не было общепринятого языка, на котором мы могли бы говорить о себе, в рамках которого могли мыслить, который создавал этическую систему допустимого и недопустимого. С ужасом вспоминаю, с каким интересом все бросились чекиниться в Форсквере, по факту открывая свои перемещения для любого подписчика — вещь странная для середины двадцатых. Где-то ко второй половине двадцатых этот язык сформировался. Люди не ушли снова в мир анонимности и ников, но научились формировать своего цифрового двойника, который выглядит так же как пользователь, говорит, как он сам, проживает события его жизни, делится ими с окружающими, но не является им. Прелесть, доступная ранее только селебам, пришла и к блогеру с парой сотней подписчиков. Произошел гегелианский синтез между анонимностью, которая подразумевала создание полностью оторванного от тебя аватара, героя ролевой игры, и прямым выражением человека в интернет. Тот, кто не смог постоянно держать два лица предпочел отключиться. С этим помогли мессенджеры - чтобы оставаться на связи не нужно сопровождать переписку поддержанием аватара. Что будет дальше в темных двадцатых - пока не видно. Лучше не будет явно, поэтому я постараюсь не забывать вкус шота за чекин из 2013-го, в закрывшемся ныне баре на Рубинштейна. #останин #аркадия_и_беотия

Кино, говорят, «искусство» синтетическое, поэтому разговоры о его пространственных и темпоральных аспектах не умолкают и в XXI веке. Стоит ли упоминать о проблеме реальности, которая в генеративном потоке стала актуальна как никогда? О вневременном характере подобных тем свидетельствует собранный Никитой Смирновым дайджест. На этой неделе он рекомендует тексты о преломлениях окружающей действительности у Алексея Германа и Белы Тарра, разнопорядковом радикализме Кристофера Нолана и Роберта Крамера. А еще предлагает подумать о «конструировании греха» – как тут не возникнуть Петербургу Алексея Балабанова или ИИ-слопу? – и мрачно посмеяться над анекдотами 100-летней давности, опять-таки весьма злободневными. Читать

На РБК Стиль — первый трейлер фильма "Лето в Бадене"

6. В русскоязычной сфере перед премьерой фильма большая часть дискуссий была посвящена любимой теме многих - цвету кожи Елены Прекрасной, роли Эллиота Пейджа и “повесточке”. Честно признаюсь, что меня такие темы никогда не увлекали, я не вижу здесь потенциала для спора, потому что я зритель открытый и готов поверить чему угодно, если мне убедительно это покажут. Спор, в общем, меня не занимал; проблема в таланте преподнести историю убедительно. У Нолана с этим проблемы, но, как я показал выше, к повестке они не относятся. У Эллиота Пейджа (он играет Синона) - одна из лучших ролей в фильме, которая действительно украшает картину и дает хоть немножко глубины. У Лупиты Нионго в роли Елены особенно времени на экране нет; то, что актриса она хорошая я и так знал, но играть ей тут нечего - хоть в виде Елены, хоть в виде Клитемнестры. 7. И да, тут многим нечего играть. Помимо Эллиота Пейджа еще очень повезло Паттинсону - он играет Антиноя; он показан жалким злодеем, для хорошего актера тут есть с чем поработать. Тому Холланду тоже вроде бы есть что делать в роли Телемаха, но с ним, как-то, Нолан не особо заморачивается, хотя казалось бы. А вот Деймону откровенно нечего играть, хотя делать он это умеет замечательно. Но так как он по сути превращен в автомат по произнесению фраз, отчасти отсылающих к оригиналу, а отчасти - напоминающих о том видении, которое пытается показать режиссер, его персонаж оказывается удивительно неживым. Деймон честно старается, но никакой жизни с картонным персонажем показать не получается. Джо Бернталу, играющему Менелая, тоже скорее повезло - в его героя веришь, хотя времени на экране у него маловато. Вместо Терон (Каллипсо) можно было взять буквально кого угодно, ничего бы не изменилось - ей тоже играть здесь особо нечего. Драма настолько не получилась, что даже история пса Аргуса здесь совершенно не выжимает слез, хотя уж казалось бы - сюжет с собакой, которая ждет хозяина должен быть абсолютно беспроигрышным. 8. В англоязычной сфере разговор же в основном крутился вокруг того, что “кажется, это последний массовый исторический фильм, снятый с таким количеством настоящих декораций и статистов”. Это здорово звучит, пока не посмотришь фильм - как я уже говорил, с размахом здесь как раз серьезные проблемы, фильм крайне камерный, и, на самом деле, нет ощущения, что перед нами масштабная история. Это ведь и логично вытекает из этого птсрного сюжета, актуализируемого Нолана. Но потом он как-то спохватывается и показывает нам злобных гигантов с мечами в лесу - вот от них стойкое ощущение, что они тут сугубо для трейлера и афиши, никакой драматургической или символической нагрузки у них нет. 9. Есть еще одна вещь, на которую обратил внимание мой друг Никита Смирнов. Пока в русскоязычной сфере все спорили о цвете коже Нионго, никто не написал о реальной проблеме с кастингом. Фильм открывается такой застольной песнью барда, который начинает петь “Илиаду” на пиру; понятный кивок в сторону, собственно, гомеровской традиции. Барда этого играет рэпер Трэвис Скотт - человек, по косвенной вине которого погибло несколько человек на его выступлениях в США; невзирая на давку, в которой погибли и были ранены, и слыша просьбы зрителей остановить выступление, он продолжал петь - в тот момент, пока через толпу продиралась машина скорой помощи. Я об этом факте не знал, пока мне не рассказал Никита и, если честно, к поддержке такого артиста у меня внутри вопросы появились. 10. Подытоживая эти размышления, хочу сказать, что последний час фильма в целом как раз был наиболее цельным и связным; вероятно, потому что здесь началась очень жанровая и понятная история - перед нами боевик с элементами юмора. Одиссей, сбросив лохмотья бродяги, в одиночку рубит врагов на пиру, как заправский Джон Уик, Паттинсон комично командует людьми из-за угла, а Пенелопа в итоге признает в седом бородаче своего мужа. Здесь все было более-менее собранно. В остальном же, фильм оставил ощущение недоделанной работы, где режиссер не смог себе подчинить материал. Мне это отдельно было грустно увидеть, потому что я и сам за собой часто вижу ту же проблему с большим нарративом, который я пытаюсь собрать - мне очень тяжело дается отбор и редактура материалов, потому что хочется оставить все, а это в итоге превращает часто мои тексты в очень тяжелые конструкции. Добиваться легкости - трудно; у Нолана материал в итоге раздавил все попытки выбраться за его пределы и найти свое звучание. В итоге тяжеловесная картина, рассыпается на эпизоды, большинство из которых смонтированы и нарезаны так, что тебе начинает казаться, что у создателей СДВГ, настолько стремительно они прыгают от одного плана к другому, от одной истории к другой. Понятно, что Нолан, которого так занимает тема времени, не мог не быть заинтригован тем, что основные события самой Одиссеи занимают около месяца, хотя внутри идет рассказ о 10 годах; но и типичных нолановских штучек со временем здесь нет, что уж совсем странно. Когда Одиссей узнает, что провел у Каллипсо 7 лет, в этом нет ни намека на откровение, просто потому что у нас, как у зрителя, нет никаких оснований этому удивляться - это могла быть неделя, месяц, год - все едино, потому что нам никак не показали вообще то, что там у него с Каллипсо вообще происходит. P.S. Напоследок - мысль на полях. Интересно, что вообще в экранизациях Гомера очень любят уклоняться от того, чтобы показывать деятельность богов - их сторону сюжета. Нолан тоже обходится почти без них (это нормально ложится, впрочем, в его основной подход); но вообще интересно - это у нас, воспитанных в монотеистической культуре, есть какие-то проблемы с показом политеистических сюжетов - или дело сугубо в производственных ограничениях?