ЕГОР СЕННИКОВ

В феврале 1781 года весь Париж гудел. Поводом для бесконечных пересудов на улицах, рынках и в кафе стал финансовый отчет — как будто бы не самый очевидный предмет для очень широкого обсуждения. Но для парижан того времени это была настоящая информационная бомба — министр финансов Жак Неккер выпустил Compte rendu au roi («Отчёт королю») в котором раскрыл один из самых больших секретов французской монархии. Финансы, конечно же. По сути это опубликованный публично бюджет; доклад о расходах и доходах старого режима. Веками эта тайна строго охранялась — так что и сам монарх мог не очень представлять сколько у него есть денег, откуда они берутся и куда уходят. Здесь же был непросто проведен расчет, но и представлен публике. Финансовый отчет разлетелся тиражом в 20 тысяч экземпляров; публика судачила о размерах пенсий любовницам короля, о том, как церковь получает большие доходы, не облагаемые налогом и о том как широко живут некоторые французские дворяне. Впрочем, в этом разоблачении тайны было немало белых пятен - отчет, конечно, был неполным и многие расходы в нем намеренно не были учтены. Такое, конечно, при дворе Неккеру многие были не готовы простить. Против него сложилась коалиция, ему пришлось подать в отставку. Но семена раскола были посеяны на благодатную почву. Неккер завоевал репутацию честного народного политика — и в конце того же десятилетия монарху придется его вновь назначить министром; второе увольнение Неккера в 1789 станет одним из поводов для штурма Бастилии. Тайны и власть — вещи тесно связанные. Власть любит оперировать в тишине, без лишней огласки — даже если речь идет о самом демократическом режиме, какой только можно представить. И в этом смысле демократические президенты не так уж далеко ушли от монархов старого образца, как многим из нас сегодня кажется. Я смотрю на фотографию Пола Ватиса, сделанную 22 апреля 1961 года. И у меня от нее двойственные чувства. Двое мужчин — постарше и помоложе, — идут по мощенной дорожке в лысом лесу. Кто они? О чем они говорят? Это отец и сын? А почему мы не видим их лиц? Что происходит? Тайна. Но за ее завесу можно проникнуть. Фотография сделана в Кэмп-Дэвиде, одной из резиденций президента США. Собственно, на фотографии их два — слева молодой Джон Кеннеди, только избравшийся на этот пост, а справа — Эйзенхауэр, его предшественник, чей вице-президент Никсон проиграл сражение молодому демократу. Они встретились в тот момент, когда США терпели острое и неприятное для них поражение на внешнеполитической арене — вторжение в заливе Свиней, планировавшееся еще при Эйзенхауэре, и затеянное для свержения Фиделя Кастро, пошло не по плану. Операция провалилась — и молодой президент захотел посоветоваться со старым. А фотограф Пол Ватис, снимавший встречу, успел сделать этот снимок, когда репортеров уже попросили убрать камеры — он присел вниз и снял президентов между ног охранника. Фото вошло в историю под названием «Серьезные шаги» — а Ватиса за него наградили Пулитцером. И когда смотришь на фото, то понимаешь и то, что Ватис хотел показать — и что показал, кажется, помимо желания. Перед нами довольно сентиментальная сцена: фото действительно заставляет думать о почти семейных отношениях между лидерами, чувствовать вес и ответственность решений, лежащих на их плечах, а голый лес и кривая дорожка добавляет мрачности и напряженности атмосфере. Но это на первый взгляд. А на второй… Мы знаем, кто эти люди. Знаем, почему они встретились. Можем прочитать отчёты, воспоминания и документы. Но ни один из них не объяснит нам, что именно чувствовали эти двое, пока шли по дорожке. И если мы после документов решим, что понимаем и знаем все, что тогда обсуждалось, то ошибемся. Нет, мы не знаем. И никогда не узнаем. Как не узнаем и окончательного ответа на вопрос о причинах убийства Кеннеди. И о заговорах, которые обсуждаются в тихих загородных резиденциях. И о том, как можно остановившись на такой дорожке, прислушаться к пению птицы — и понять, что нужно делать. Перед нами тайна власти — и никакому Неккеру не удастся ее разоблачить полностью. #сенников #коврик_у_кенотафа

Петербургская премьера фильма «Лето в Бадене» — 36-е «Послание к человеку» Мы с радостными новостями: в рамках фестиваля в Петербурге состоится премьерный показ «Лета в Бедене» — игрового дебюта документалиста Антона Желнова. В основу фильма лег одноименный роман Леонида Цыпкина (один из любимых романов Сьюзен Сонтаг), факты из биографии писателя, а также дневник Анны Достоевской. Главный герой фильма — советский интеллигент, который осознает, что прожил не свою жизнь. Его сын уезжает в эмиграцию, для героя это означает жизненный крах. Он всегда предпочитал довольствоваться тем, что есть, и не понимает самого близкого человека, который ищет лучшей жизни и ставит под удар близких. Но самое печальное — приходит понимание, что жизнь прожита зря и не сделано главное. Героя давно завораживает история Достоевского, одержимого страстью к игре, и он понимает, что нужно так же все поставить на кон. Билеты

«Многое понял. Написал „Раздумья“. Захотелось в Москву» «В заключение, позвольте мне выразить уверенность, что близко время, когда всем будет ясно, что столица Русской литературы не Москва, а Париж». С этим провокативным заявлением выступил в марте 1927 года поэт и журналист Довид Кнут на заседании эмигрантского литературного общества «Зеленая лампа». Русские эмигранты обсуждали прочитанный на предыдущем собрании доклад Зинаиды Гиппиус «Русская литература в изгнании» — в нем самоназначенная матрона русской эмиграции рассуждала о том, что пока в России литература и художественное слово задавлены цензурой, задача писателей-эмигрантов заключается в том, чтобы научиться свободе. А уроки эти потом пригодятся России будущей. Вечер вторника. За окном — пасмурный, но теплый денек — его не омрачает даже слегка накрапывающий дождик. А вот в зале тепло, даже жарко — разгорается дискуссия. Одни эмигранты с печалью говорят, что литература, в отрыве от родной почвы захиреет и погибнет. Другие доказывают, что она уже мертва. В ответ на это молодой протеже Ходасевича и решил высказаться в том духе, что ну ее к черту эту Москву. Ведь здесь, в Париже, выходят «Современные записки», а русские писатели увезли с собой душу. Спор о России продолжается — журчат, шумят речи; волны слов нахлестывают друг на друга. И кажется, что этот разговор о далекой России может продолжаться вечно… Но его прерывает погасшее электричество. Люди встают со своих мест и медленно тянутся к выходу. Эренбург в этот момент в своей парижской квартире работает над путевыми очерками из поездки в Прагу, ругается с советским издательством, а также замышляет новую книгу. В «Зеленую лампу» ему ходить не с руки — он слишком сомнительная фигура для русских эмигрантов. Когда он летом прошлого года вернулся во Францию из поездки в СССР, добрая эмигрантская печать встретила его хамской статьей «Блудливый козел» — Эренбург, по мнению автора, представителя разветвленной семьи писателей, революционеров и провокаторов, посмел совершить нечто ужасное. В романе «Лето 1925 года» он недостаточно почтительно описывает русских эмигрантов: главный герой писатель-эмигрант (очевидным прототипом которого был сам Эренбург) беднеет в буржуазном Париже, переживает из-за протертых штанов, голодает — и в итоге становится погонщиком скота и бандитом. Эренбург на этот выпад не отреагировал. Он эмигрант? Вроде бы да. В Берлине, например, он живет в эпицентре русской «деревни» в Берлине: в одном с ним пансионе обитает Алексей Толстой, у Эренбурга на время останавливается Цветаева. По тому же адресу, по которому проживал Эренбург, позднее будет жить Набоков. Но в Париже он живет радикально в другой части Парижа, нежели большинство русских эмигрантов. Его соседи — не Гиппиус с Мережковским, а Шагал, Хемингуэй, Ман Рэй и Гертруда Стайн. Он советский писатель? Тоже вроде бы да; постоянный автор «Известий», публикующий в СССР книги, на короткой ноге с некоторыми вождями. Другу юности Бухарину он писал в 1925 году, когда его книги пытались запретить в России: «Если я живу в Париже и посещаю кафэ, то от этого не становлюсь ни Алексинским, ни Зинаидой Гиппиус». То есть сам себя из эмигрантского сообщества вычеркивал. В чем-то ему было проще, чем многим. Голодая в 1919 году Коктебеле в разгар Гражданской войны, едва спасшись от одного расстрела и не зная, что ему скоро будет грозить следующий, он много думал о том, куда занесло Россию на лихом повороте. Он не принял Октября, но любовь к России для него стала тем лучом, который вывел его к пониманию — настоящая жизнь идет в Москве, не в Париже. Туда он и устремился душой, связав свою судьбу со страной. В чем-то ему было неизмеримо сложнее, потому что встав на этот путь, он устремился к разным болезненным компромиссам, которые отравят его жизнь; в этом смысле Гиппиус было легче (но у нее были другие вызовы). А в чем-то он был как все, кого разбросало в кораблекрушении. И все же: «Очухался. Впервые за годы революции удалось задуматься над тем, что же совершилось. Многое понял. Написал „Раздумья“. Захотелось в Москву». #улица_эренбурга #сенников

+3

Мозаичные быки Панно в одном из корпусов Ленинградского Мясокомбината изображает сцены охоты древнего человека, создано в 1970-х, автор не известен. Фото: Ленинградский Мясокомбинат АО «Самсон»

Пальцы скользят по гладкой мелованной бумаге. Перелистываю страницы, одну за другой, текст не читаю, а только смотрю на репродукции картин. И еще. И еще. Когда начинаешь размышлять — а на каком фундаменте вообще возведено твое чувство эстетического, твоя визуальная насмотренность, собственные идеалы — полезно уйти куда-то совсем к началу жизни и там хорошенько покопаться. Понятно, что источник никогда не бывает один — и кто знает, что произвело на меня большее впечатление: совхозные поля, засаженные капустой, которые можно было увидеть, когда едешь на электричке в Колпино, первый раз увиденная по телевизору реклама «Кока-колы» или картины Снейдерса в Эрмитаже? Глупо заниматься здесь иерархией, говорить, что-то из этого «настоящее», а что-то — не очень. Все подлинное, истинное, из всего я отчасти и состою. Очень странно, но из этого великолепного альбома меня в детстве сильнее всего поразили две картины: «Хлеб» Татьяны Яблонской и «Оборона Севастополя» Дейнеки. Обе, конечно, великие, но почему они? Почему, в конце концов, не «Две девушки» Петрова-Водкина — они красовались на суперобложке альбома «Искусство Советского Союза», изданного ленинградским издательством «Аврора» в 1982 году. Уже сейчас я нашел электронную копию этой книги (оказывается печатали в Югославии, в Любляне; наверняка там можно было обеспечить какое-то дополнительное качество полиграфии) — и вижу, что там было так много, что меня должно было впечатлить. Я закрываю глаза и мысленно отправляюсь в начало нулевых, когда я впервые листал эту книгу: да, помню портрет маршала Жукова работы Корина, помню Алексея Толстого с рюмкой в руке, «Великий постриг» Нестерова (что эта работа вообще делает в сборнике с таким названием), историко-революционная графика Дмитрия Бисти (самый грозный нуарный Ленин, какого я видел). А вот что-то не помню вообще — ну как я мог не запомнить и не полюбить тогда «Новогоднее гулянье» Татьяны Назаренко? А вот не увидел и не полюбил. Но все же «Хлеб» и полотно Дейнеки возникают у меня в памяти первыми. Эпическая картина Яблонской: монументальная, но живая, пропагандистская, но искренняя, социалистическая по форме и полная сексуальной энергии по содержанию — тут было за что зацепиться глазом. И когда думаешь о ней, то понимаешь тех, кто строит свой образ сталинского СССР из осколков разных работ той же степени проработанности — в такой небесной стране, подлинной Аркадии, захочется и собирать сено в скирды, и гибнуть, защищая Севастополь — в ослепительно белой матросской робе. А может быть здесь было для моего детского глаза и кое-что другое — уже знакомое. Вот эта одержимость силой, могуществом, здоровым телом — и постоянная жизнерадостность: где я это уже видел? И перед внутренним взором появляется увесистый том, изданный «Словом» в 1998 году — в синем коробе лежит книга, на обложке которой лишь одно слово, выведенное золотым тиснением — «ВАТИКАН». Огромный фолиант, за текстовую часть которого отвечал Карло Пьетранджели, генеральный директор Музеев Ватикана, был переполнен изображениями, многие из которых проделали тот же путь, что и картина Яблонской — сначала отпечатались на сетчатке моих глаз, а затем навсегда впечатались в мой мозг. И тут я точно помню, что меня впечатляло очень сильно — именно с той силой, с которой мы испытываем первые детские впечатления. Это был «Страшный Суд» Микеланджело. Огромный, мускулистый, грозный Иисус — для которого даже рана под ребром, нанесенная копьем Лонгина, была какой-то мелкой царапиной. Грешник, утаскиваемый чертями в Ад. Море могучих тел. Ангелы с крестом. Святой Варфоломей с собственной содранной кожей в руке. Все это так впечатляло, что невольно заставляло искать то же буйство впечатлений. И так появлялся перед моим взором забойный соцреализм. До прочтения мною книги Паперного «Культура Два», где я столкнусь с мыслью о сознательном сближении сталинского искусства и Ренессанса. Но на каком-то уровне подсознания я знал это и до того. Как будто знал это всегда. #сенников #коврик_у_кенотафа Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

+4

У музея есть видимая сторона — выставки, экскурсии, события и книжки, которые мы издаем. И есть научная работа, не так заметная со стороны. С 8 по 10 октября эта часть музейной жизни выйдет на передний план: в Музее ОБЭРИУ пройдет международная научная конференция «ОБЭРИУ I: Круг чтения». Чуть больше о том, что ждёт научное сообщество — в прямой речи директора по развитию Музея ОБЭРИУ Юрия Сапрыкина (листайте карточки!) Попасть в музей в дни конференции смогут лишь ее участники, но мы позаботились о том, чтобы доклады смогли увидеть и услышать все увлеченные исследователи, ценители и сочувствующие — в течение трех дней конференции на наших каналах в VKvideo и YouTube будет идти прямая трансляция. До встреч виртуальных, которые приближают нас к реальным. _ #обэриу_конференция #обэриу_событие

Уже завтра в петербургском Музее ОБЭРИУ начнется научная конференция «ОБЭРИУ I: Круг чтения» — и прелесть ситуации в том, что послушать выступления можно будет онлайн. А там есть кого послушать! От великой Корнелии Ичин и Ильдара Галеева до Екатерины Андреевой и Глеба Ершова. И много кого еще. В общем, всем очень рекомендую — такое пропускать нельзя! https://t.me/oberiu_museum/1883?single

Не знал раньше этого и в очередной раз впечатлен тем, из какого сора (и далее по тексту): оказывается, в XIX веке в США американские издатели могли публиковать романы британских авторов не выплачивая им роялти и отчисления за авторские права (так было устроена система копирайта в Штатах в тот момент), в то время как американским авторам надо было платить. Эта юридическая ситуация подталкивала американских издателей массово переиздавать британские романы — ведь права им ничего не стоили. Диккенс и Джордж Элиот, Теккерей и Элизабет Гаскелл, Остин и Троллоп, писатели попроще — всем этим американский рынок был завален (причем сами писатели постоянно протестовали против этого, сетуя, что американцы зарабатывают много денег на их произведениях, не выплачивая им ни копейки). Британские романы полностью закрывали целые жанровые и сюжетные ниши: мелодрамы, любовные истории, семейные драмы, произведения о том как живет средний класс и аристократия в загородных домах. Американскому автору было мало смысла писать на эти темы — не потому что в США не было своего среднего класса или любовных трагедий, а потому что ему пришлось бы конкурировать с бесплатной для издателя высококачественной литературой. В результате многие американские авторы стали искать другие ниши, не охваченные британцами. И одним из этих направлений оказалась литература, посвященная освоению фронтира, столкновению человека и природы, одинокому человеку вне общества. Произведения Германа Мелвилла (не только "Моби Дик", но и "Тайпи" и "Ому"), Фенимора Купера ("Последний из могикан"), Марка Твена ("Приключения Гекльберри Финна",) Эдгара Алана По ("Гордон Пим"), Генри Дэвида Торо и так далее - включая бесконечные dime novels о Диком Западе и фронтире. Это все очень разные вещи — и далеко не всё из этого романы — но у них есть общие черты, которые сложно не заметить. Автономия, выживание, одиночество в большом мире, Финн несется по великой реке, Ишмаил гонится за китом (или мечте о нем), мир начинается там, где заканчивается цивилизация. Эта традиция, которая теперь воспринимается как одна из несущих конструкций американского взгляда на реальность, рождается не только под влиянием самой истории Штатов, но и из-за особенностей копирайта. Интересно, что после перемены правил в 1891 году ниши, ранее закрепленные за британцами, стали более интенсивно осваиваться американцами - и вот в итоге появились и романы Эдит Уортон, и "Великолепные Эмберсоны" Таркингтона и много кто еще. Но традиция фронтира в Америке остается — и вот ты запускаешь Red Dead Redemption 2 или читаешь "Дорогу" Маккарти — и в каком-то смысле за них надо благодарить и своеобразное копирайтное законодательство и расчетливых издателей и писателей XIX века.

Telegram doesn't show this post on the web. Open it in Telegram to see it.

Прим. 21 Читаю шаргуновского «Катаева», и там жутковатый и неуютный лейтмотив судьбы героя, который меня поражал и в прилепинском «Есенине». Мы с вами, чего уж там, пережили за эти годы какое-то число событий, обернувшееся для нас человеческими потерями. Из нашей жизни друзья и знакомые либо сгинули, либо расстояние сделало невозможным или даже невыносимым общение — и физическое, и духовное. И в этом контексте меня поражает в судьбах катаевых и есениных, людей их поколения, что их знакомых просто убивали большевики. Были и те, кто уезжал да. Но какой-то заметный пласт людей в их жизни закончил свою жизнь в подвалах. В «Катаеве» ещё есть фрагмент как девушку-аристократку, в которую будущий писатель был влюблён, расстреляла одесская ЧК. И Катаев удивлялся: неужели она такая недоступная в прежней жизни просто раздевалась перед расстрелом при всех? Этот опыт пока в мою голову не вмещается. Или мне удаётся держать с ним дистанцию. Как, например, раньше не вмещалось, как вообще возможно было продолжать жить и дышать человеку, сложившемуся до 1914 года, в 1924-м, не говоря о дальнейших десятилетиях. Теперь вмещается, и с избытком — через край лезет. #простаков #примечания_на_кенотафе

​​Волчонок-1905: итоги На протяжении четырёх месяцев, с 13 июня по 27 сентября, каждые выходные мы погружались в атмосферу 1905 года. По субботам пять авторов – @stahlhelm, @SlovaConflicti, @sibwarnsk, @moya_rodina_primorsky_cry и @roytermotele, рассказывали о событиях Первой русской революции и вокруг неё: Петербург и Казань, Сибирь и Владивосток, палуба крейсера «Очаков» и «рабочие биржи» черты оседлости, международное обозрение и погромы в токийском парке Хибия. По воскресеньям же вслед за новостными сводками из революционного 1905-го наши читатели, прямо как подписчики журнала «Нива», знакомились с беллетристикой того же года. После единственной публикации в легендарном издании повесть Петра Гнедича «Волчонок» на протяжении 121 года ждала возвращения к читателю – и вот, дождалась на страницах нашего сайта. Цикл, длившийся 16 недель, завершён. Сайт – его архив. До встречи в новых приключениях! https://1905.pontvs.ru

Зима 1999/2000: Февральская жижа и белый лист В Петербурге Нева выходит из берегов, в Грозном продолжается война, подростки кормят тамагочи и мучаются из-за первой любви, пенсионеры выбирают между книгами и конфетами, компьютеры отказываются запускать Caesar III, а в Химках открывается первая российская IKEA. Где-то рядом меняется власть и начинается новая политическая эпоха — но внутри самой жизни всё устроено гораздо сложнее. В последнем тексте цикла «Времена года» Егор Сенников добирается до зимы 1999/2000 года — времени, когда все почему-то ждали от круглой цифры начала новой жизни. Не нашлось своего Евгения в Санкт-Петербурге 30 ноября 1999 года. Никто не сидел на статуе льва у дома Лобановых-Ростовских, не следил за тем, как Нева, вроде бы надежно удерживаемая гранитными берегами, вдруг вырвалась за эти границы и начала отвоевывать пространство у людей. Никто не тряс кулаком в сторону памятника основателя города, вздыбившего своего коня на Сенатской площади. Никто не следил за тем, как поднятый водой сор вплывает в окна первых этажей зданий, стоящих ближе к берегу. А жаль. Ведь то петербургское наводнение было одним из сильнейших в истории города — и природа решила, что этим аккордом можно здорово попрощаться с веком. Приближался миллениум, в газетах и по телевидению говорили о «проблеме-2000» и все уже выучили, что XX век вообще-то еще не заканчивается, но сама магия чисел была настолько сильной, что всех скорее занимало то, что теперь годы будут начинаться с цифры «2». Петербургскую школьницу Анастасию утром того дня выписали из больницы. Мама забирает ее и везет в «Макдональдс». Награда! «У меня — Happy Meal + молочно-шоколадный коктейль. В Happy Meal — игрушка Lego. Милый такой вампирчик из 13 деталей». И тут же следом: «А в Питере — наводнение. Ночью вода поднялась на 2,6 метра. Затопило метро (но далеко не всюду). Говорили, в 14 ч будет еще одно, но мы уже из города выехали. Кое-где даже электричество повырубали, по городу падают деревья. Ветер 10-и балльный». Стихия заберет жизни двух рыбаков, вышедших в Финский залив в тот день. Тело одного из них в тот же день выбросило на берег. Сильным ветром сорвало с якоря стоявшую на Неве копию старинного корабля и выбросило на набережную. Подтопило четыре станции метро. Вода проникла в подвалы Эрмитажа и Русского музея. И всё же это наводнение, хоть и сильное, но не чета тем, что оставили свой вечный след в русской литературе. Дело не только в том, что не нашлось Евгения (или Пушкина), но и в том, что природу человек смог себе подчинить гораздо сильнее, чем когда-нибудь раньше. И потому вместо практически божественного вмешательства в жизнь человека — скучные строчки из официальной прессы да заявления политиков: выделим средства, починим, откачаем, наладим. XX век — эпоха технологий и войн, невиданного бытового комфорта и массового насилия, удивительной радости и страшного горя. Он подходит к концу. Через несколько недель та же школьница будет сидеть в санатории в Сестрорецке — вместе с такими же подростками и учителем Сан Санычем. Тот погасит свет, зажжет свечи и в этом полумраке будет говорить о том, что уходящий век был жесток, полон революций и войн, отмечен расщеплением атома и созданием ядерного оружия… И всё же: «Мы входим в новую эру. Может быть новый век будет добрее…». Котенок плачет под дверью. Но у меня еще есть адреса, по которым… Сверкнет над русскими снегами богами расщепленный атом. Полюбил я кирпичный завод. Хоп-хей, хоп-хей. Так получилось теперь мы враги, лучше подруга в глаза мне не лги. Мы не приемлем рецепты так называемых объективных критиков России. Короче, базар такой, что была когда-то одна древняя богиня. В 15 лет я думала, что стану звездой в 17. Этой зимой уходящего в прошлое века и тысячелетия все ждут чего-то, что принесет с собой цифра «2». Кажется, надеются, что она означает что-то новое, а не повтор того, что уже было. ПРОДОЛЖЕНИЕ ТЕКСТА ЧИТАЙТЕ ЗДЕСЬ #сенников #времена_года_на_кенотафе Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

+2

Собрали в карточках интересные мысли Егора Сенникова, которыми он поделился в первом выпуске специального подкаста «Бесед о русских сериалов». Тут и о противопоставлении «СТС» и «ТНТ», и о взрослении героев «Бригады», и о том, чему научилась наша индустрия. Слушайте подкаст целиком, там столько всего, что даже и в десять карточек не влезет! В описании к подкасту добавили удобные таймкоды, чтобы точно не упустить момент, когда Егор вспоминает «Дальнобойщиков», «Школу» и «Слово пацана». До встречи завтра в Ровеснике!! 🤩 🤩 🤩 🤩 🤩

КАК РАЗВИВАЛИСЬ РУССКИЕ СЕРИАЛЫ🤩ЕГОР СЕННИКОВ Начнем с истории. В специально подготовленной лекции куратор, писатель и кинокритик Егор Сенников кратко описал путь сериалов в России: от «Следствие ведут ЗнаТоКи» до «Вампиров средней полосы», от любви к «Санта-Барбаре» до очарования «Папиными дочками». О том, как мы пережили эпоху латиноамериканских новелл, научились снимать свои ситкомы, переняли опыт западных сценаристов, попытались экспортировать идеи за рубеж и, наконец, пришли к стриминговой революции — в первом выпуске подкаста. ВКЛЮЧАЙТЕ: Яндекс.Музыка, Телеграм, YouTube, Apple (скоро появится). 🤩 🤩 🤩 🤩 🤩

Вышел-вышел-вышел!

Сомневаться, сомневаться и еще раз сомневаться Отряд партизан сидит где-то в горах, укрываясь от бомбардировок. Среди них — мужчина под сорок, который пристально вглядывается в скалы вокруг. И вдруг в пустой скалистой впадине он видит что-то невероятное. Там стоит музыкант с блестящим желтым инструментом — огромным тромбоном. Здесь, в боснийских горах, он кажется таким же неуместным, как белый цилиндр Пьера Безухова, приехавшего посмотреть на Бородинское сражение. Темные лесистые горы. Взрывы. И золото тромбона, нелепо блестящее среди камней. Эта встреча произошла во время войны в Югославии. Мариян Детони, югославский художник и график, идет поговорить с музыкантом и узнает, что тот — участник оркестра пожарных из Ливно: все музыканты вместе с инструментами ушли к партизанам в леса. Детони не мог пройти мимо такой детали — все его искусство было построено на внимании к мелочам: от рваных рубашек бедняков до позеленевших лиц ночных гуляк, которые едут на извозчике домой. Во время войны он начинает видеть галлюцинации — дает о себе знать истощение, усталость, голод. Сначала они его пугают, а затем начинают казаться интересным развлечением перед сном: он даже рад, когда перед глазами возникают невероятные образы. Он ложится на большой камень в лесу, закрывает глаза. Доносятся звуки падающих и взрывающихся авиабомб. Что ему снится? Жила-была страна — столь же невозможная, сколь и реальная. Эта страна родилась из идеалистических представлений мечтателей XIX века, из пламени мировой войны, из чувств национального пробуждения после падения в пропасть. И в этой стране сначала было очень много оптимизма. А еще в этой стране была группа художников, которые все подвергали сомнению. Мариян Детони был одним из них — участником творческой группы Zemlja, члены которой искали ответ на вопрос: если существует буржуазное искусство, то как должен художественно выражаться опыт других социальных групп — крестьян, рабочих, безработных? Огромной молчаливой массы населения, которая чаще всего выступает в роли этакого этнографического «Другого». И они искали пути. Детони, получивший в 1920-е блестящее образование, а позже — французскую стипендию для работы в Париже, последовательно отвергал возможности осесть на каком-нибудь тепленьком местечке с хорошей зарплатой. И выбирал искусство. Эти поиски привели его к графике. Он вовсе не был чужд цвету, о нет. Он блестяще умел с ним обращаться. Но в мрачном мире 1930-х, когда бушевал экономический кризис, а родная страна все больше превращалась в диктатуру, он учился поэтическому минимализму. Этакой суровости. А еще — пространственной организованности. Его графика одновременно напоминает острую социальную журналистику и поэзию. Лишние детали сведены к минимуму, а ритмично организованные черные и белые пятна наделены удивительной пластичностью. Свой метод он сначала отрабатывает в Югославии: переводит взгляд искусства с новой буржуазии, так озабоченной своей «европейскостью», на крестьян, рабочих и небогатых горожан. В графике он отказывается от цвета в пользу иной оптики — и родная страна вдруг выглядит совсем по-другому. Здесь нет плакатной бравурности, а обвинение не сводится к лозунгу — скорее это мрачная рефлексия о социальном напряжении городской жизни. А потом он едет в Париж — и оказывается, что этот метод подходит не только для Югославии. Во Франции он создает серию «Люди с Сены» — и перед нами тот же пластичный, предельно собранный мир докеров, рабочих и безработных. С берегов Сены Мариян увозит не виды Сакре-Кёр и Эйфелевой башни, а сосредоточенных, строгих людей, которые движутся по черно-белому городу. А создав эту форму, он тут же подвергает ее сомнению — и начинает двигаться к цвету и абстракции. Потому что нельзя ни на минуту останавливаться в своей рефлексии реальности. Доктор трясет Марияна за плечо. Пора просыпаться — колонна партизан уже начинает уходить. Художник встряхивается, сползает с камня — и бежит за однополчанами. #сенников #коврик_у_кенотафа

Telegram doesn't show this post on the web. Open it in Telegram to see it.

Кто в Петербурге — приходите в четверг, 1 октября в 19.30, вход за донат!

«Слон» Алана Кларка: VHS-показ с Никитой Смирновым и Егором Сенниковым Телевизионную карьеру британца Алана Кларка определяет движение от нормативного социального реализма к его предельной абстракции. Поздний «Слон» – фильм о Северной Ирландии и Смуте, в котором Кларк отказывается рассказывать что о Северной Ирландии, что о Смуте. Здесь вообще не говорят: речь уступает место маршрутам, жестам, дверям, коридорам. На этот раз на кассете будет не только фильм. Перед «Слоном» мы проиграем вступительное слово от Егора Сенникова, писателя и куратора кинопрограмм, исследователя творчества Алана Кларка. Показ проведет киновед, преподаватель СПбГИКиТ Никита Смирнов. книжный магазин P. S. двор арт-центра «Пушкинская-10» вход с Лиговского пр., 53

На закрытие издательства Individuum https://t.me/thecenotaph/2016 #вокруг_кенотафа