Давай затеряемся в этом лабиринте? Горько это признавать, но количество текстов, которые вас ошарашат, собьют с толку, сведут с ума и заставят по-другому смотреть на мир, — не бесконечно. И каждая такая встреча заслуживает небольшой засечки на память — да, это со мной было. У меня была ночь, когда я перечитал «Лёд» Владимира Сорокина три раза (и, может быть, замахнулся бы и на четвёртый, если бы не заснул). Я был ошеломлён и оглушён «Благоволительницами». Меня размотал до слёз «Ионыч». Были моменты, когда я мог очень близко к тексту цитировать «Дар» Набокова большими кусками. Или набоковский же рассказ «Бритва» — он до сих пор иногда мне снится. «Чистый понедельник» Бунина и «Старуха» Хармса — бывают такие тексты, которые разворачиваются перед тобой как странная, загадочная дорога, плохо освещённая, извилистая, а впереди постоянно маячит сологубовская недотыкомка и манит за собой. А бывают такие тексты, которые не то чтобы завораживают невероятным стилем или умением погрузить тебя в состояние подлинного безумия, но делают что-то даже более впечатляющее — строят вокруг тебя такую систему, существование которой ощущаешь почти телом, но при этом не можешь до конца осознать, что она действительно есть. Только и крутится в голове: «А что, собственно, я сейчас прочитал? Что это было? И где у этого вообще начало и конец?» Именно это со мной проделал Виктор Пелевин при помощи странного романа (или пьесы — тут сложно определиться с жанровой принадлежностью) «Шлем ужаса». Мне 14 лет, в руках у меня тоненькая книжка, а сам себя я считаю опытным читателем и с Пелевиным уже знаком — есть набор стереотипов о писателе, которые ты уже усвоил; позволяешь себе даже посматривать свысока на тех, кто их не знает. Я сажусь в маршрутку, которая едет из пригорода до южной окраины Петербурга, — и через несколько секунд после того, как я открываю книгу, мир вокруг для меня полностью перестаёт существовать. Я вхожу в лабиринт, а моё тело перемещается вместе со старенькой «Газелью» по пробке на Московском шоссе. Пусть оно там потеет, оставим его; я весь превратился в ум и глаза, больше ничего не осталось. Никто не назовёт «Шлем ужаса» великой книгой или тем более лучшей работой Пелевина. Мой друг (и друг «Кенотафа») Константин Мильчин и вовсе считает её худшей. Может быть, он и прав — я с 14 лет эту книгу не перечитывал, потому что совершенно не хочу потерять то ощущение, которое накатывало на меня в той маршрутке, двигавшейся к югу Петербурга. А оно было всеобъемлющим. С каждой строчкой этого странного интернет-чата (который и представляет собой «Шлем ужаса») я всё меньше понимал, что происходит, — и в то же время страстно мечтал понять. Смысл как будто был здесь, рядом, рукой подать. Но он скрывался за поворотом, и, когда ты заходил за угол, всё, что тебя встречало, — тёмная шёлковая материя, за которой мелькали какие-то тени. Я шёл по этому лабиринту, то посмеиваясь над глупыми шутками на олбанском, то сворачивая на дорожку примитивно понятого солипсизма. Но всё это было не то. Никаким образом мне не становилось легче или яснее. Пару раз, выныривая из лабиринта, я смотрел на своё отражение в стекле и видел там человека, у которого на лице было написано раздражение и любопытство. Но там не было понимания. Это странное ощущение постоянного ускользания — то, что пронзило меня сильнее всего. Между короткими строчками, между ветвями аккуратно подстриженных кустов в лабиринте, между машинами в медленно ползущем потоке мелькала какая-то тайна. Но стоило начать в неё вглядываться — и всё расплывалось. Я щурился, прислушивался — и всё равно ничего не понимал. Кроме того, что там что-то есть. Но это что-то я описать совершенно не могу. Я дошёл до конца нити, которую оставила Ариадна. Пелевинский текст закончился. Подошло к концу и путешествие по бесконечной пробке. Но было понятно, что я так и не покинул лабиринта. Передо мной был вход в метро — и я знал, что, когда буду спускаться на эскалаторе, всё ещё буду находиться в чужих чертогах разума, выхода из которых найти нельзя. #сенников #коврик_у_кенотафа