Штирборт

Гаданья астролога Под законами Панургскими За стенами Шлиссельбургскими Жил астролог в одиночестве И молил он о пророчестве О себе и об отечестве И о целом человечестве. На мольбы его всечасные Отвечали звёзды ясные: «Скоро, скоро всю Вселенную Облекут парчой нетленною, К золотым отрогам месяца Серьги яркие привесятся! Скоро, скоро куртку куцую Перешьют вам в конституцию, Снова выкроят заплатушку На Россию, вашу матушку!». И сбылося предвещание: Шлиссельбург ушёл в предание, Пошатнулось православие, Расползлось самодержавие, И Россию всю плакатами Облепили, как заплатами. Лишь светила поднебесные Не попали в куртки тесные, Как взялись всё идеальное Превращать в материальное, И пошли взамен республики Без конца печатать рублики... Н.А. Морозов. 1918 год.

Настанет год, России черный год, Когда царей корона упадет; Забудет чернь к ним прежнюю любовь, И пища многих будет смерть и кровь; Когда детей, когда невинных жен Низвергнутый не защитит закон; Когда чума от смрадных, мертвых тел Начнет бродить среди печальных сел, Чтобы платком из хижин вызывать, И станет глад сей бедный край терзать; И зарево окрасит волны рек: В тот день явится мощный человек, И ты его узнаешь — и поймешь, Зачем в руке его булатный нож; И горе для тебя! — твой плач, твой стон Ему тогда покажется смешон; И будет все ужасно, мрачно в нем, Как плащ его с возвышенным челом. Лермонтов. 1830 г.

Старший поднялся на лодке: Сходни народом кипят, Лица радушны и кротки, Зол и нерадостен взгляд. Средний, угрюмый, как филин, Руки сложил на груди. Берег велик и обилен, Только порядка не жди. Младший, на острое падок, Молвил, прищурясь на свет: «Вот и дадим им порядок Сразу на тысячу лет». Борис Скадовский. 1917 год.

Буду тихо на погосте Под доской дубовой спать, Будешь, милый, к маме в гости В воскресенье прибегать — Через речку и по горке, Так что взрослым не догнать, Издалека, мальчик зоркий, Будешь крест мой узнавать. Знаю, милый, можешь мало Обо мне припоминать: Не бранила, не ласкала, Не водила причащать. Анна Ахматова. 1915 г.

Филип К. Дик. «Целитель Галактики». 1969 год.

Сдерживай язык, особенно в застолье. Не злословь о ближнем, чтобы не услышать такого, чему сам не порадуешься. Не грозись: это дело бабье. К друзьям спеши проворнее в несчастье, чем в счастье. Брак справляй без пышности. Мертвых не хули. Старость чти. Береги себя сам. Лучше потеря, чем дурная прибыль: от одной горе на раз, от другой навсегда. Чужой беде не смейся. Кто силен, тот будь и добр, чтобы тебя уважали, а не боялись. Хилон. VI век до Р.Х.

Расчеты на космическую эру вредны и алогичны чересчур: ведь алгоритмы космоса отличны от алгоритмов временных культур. Те поколенья, что достойны кары, в земле тысячелетия гниют, а космос только-только над землею заносит свой обледенелый кнут. Блистательное царство человека в дыму войны блистало всë тусклее, проекты гуманистов провалились, и снова приходилось рыть траншеи. Мартинсонн Харри. Отрывок из главы 60 поэмы «Аниара». 1956 год.

Remember, remember the fifth of November, Gunpowder treason and plot, I see no reason why gunpowder treason Should ever be forgot. Guy Fawkes, Guy Fawkes, It was his intent — To blow up the King and the Parliament. Three score barrels of powder below, Poor old England to overthrow: By God’s mercy he was catch’d With a dark lantern and burning match. Holloa, boys, make the bells ring. Holloa, boys, God save the King!

Мужие, братие, вы видите и ощущаете, в какой великой беде всё государство ныне находится и какой страх впредь, что легко можем в вечное рабство поляков, шведов или прочих татар впасть, через которое не токмо имения, но и живота многие уже лишились и впредь наипаче все обстоятельства к тому? Паче же ко утеснению и разорению законов Руси и веры Православной церкви утеснению и разорению предлежат. А причина тому не иная, как от великой зависти и безумия, в начале между главными государственными управителями, произошедшая злоба и ненависть, которые забыв страх Божий, верность к Отечеству и свою честь и славу предков своих, един другого гоня, неприятелей Отечества в помощь призвали, чужестранных государей. Иные же различных воров, холопей и всяких бездельников, царями и царевичами имяновав, яко государям крест целуют. А может, кто ещё турецкого или жидовского для своей токмо малой и скверной пользы избрать похочет? Которые, вошед, уже в Москву и другие многие грады по обе стороны побрали, казну так великую, чрез многие грады разными государями собранную, растащили, церкви и монастыри разорили и разоряют. Однако же ослабевать и унывать не надобно, но призвав на помощь всещедрого Бога, свой ревностный труд прилагать и, согласясь единодушно, оставя свои прихоти, своего и наследников своих избавления искать, не щадя имения и живота своего. Правда, может кто сказать что мы можем сделать не имея ни денег, ни войска, ни воеводы способного? Но я моё намерение скажу. Моё имение, всё, что есть, без остатка, готов я отдать в пользу и сверх того заложа дом мой, жену и детей, готов всё отдать в пользу и услугу Отечеству, и готов лучше со всею моею семьею в крайней бедности умереть, нежели видеть Отечество в поругании и от врагов в обладании. И ежели мы все равное намерение возъимеем, то мы денег, по крайней мере к началу, довольно иметь можем, а затем, видя такую нашу к Отечеству верность, другие от ревности или за стыд и страх помогать будут. И ежели сие так исполните, то я вас уверяю, что мы с помощью всемогущего Бога можем легко большую, паче всех богатств, спокойность совести и бессмертную славу себе и своих наследников присовокупить, врагов погубить и невинно проливающих кровь нашу захватчиков усмирить! Козьма Минин. 1611 год.

К.Е. Маковский. «Минин на площади Нижнего Новгорода, призывающий народ к пожертвованиям». 1896 год.

Я эти песни написал не сразу. Я с ними по осенней мерзлоте, С неначатыми, по-пластунски лазал Сквозь черные поля на животе. Мне эти темы подсказали ноги, Уставшие в походах от дорог. Добытые с тяжелым потом строки Я, как себя, от смерти не берег. Их ритм простой мне был напет метелью, Задувшею костер, и в полночь ту Я песни грел у сердца, под шинелью, Одной огромной верой в теплоту. Они бывали в деле и меж делом Всегда со мной, как кровь моя, как плоть. Я эти песни выдумал всем телом, Решившим все невзгоды побороть. Евгений Винокуров. 1945 год.

Либерал перед зеркалом — Долой прогнивший, затхлый мрак! Лишь новые порядки, При коих счастлив будет всяк... Не те!.. не те!.. Молчи, дурак! Не те даешь перчатки! — Мы, господа, имеем честь Быть центром возрожденья! Корабль народный к счастью весть... Иван, цилиндр! Тут, право, есть И честь и наслажденье! — На этом кончу я... Итак — Ура-а! Да канут в Лету Прогнивший строй, прогнивший мрак... Пальто!.. не то!.. Молчи, дурак! Вели подать карету! В. Князев. 1908 год.

Поляки! Я не вижу смысла В безумном подвиге стрелков: Иль ворон заклюет орлов? Иль потечет обратно Висла? Или снега не будут больше Зимою покрывать ковыль? Или о Габсбургов костыль Пристало опираться Польше? А ты, славянская комета, В своем блужданьи вековом, Рассыпалась чужим огнем, Сообщница чужого света! Осип Мандельштам. «Polacy!» (1914). 🤩Подписаться на Современную летопись

Один и тот же незабытый Я вижу полдень вдалеке: Бегу босой по теплым плитам К нагретой солнечной реке. Туда, где лодки пахнут краской, Где на лугу стоит яхт-клуб, Где довоенный мост Чернавский С перилами из старых труб. Бегу с бугра тропой полынной В дремучей чаще лебеды. В моей руке пятак старинный, Позеленевший от воды. И все доступно, Все открыто, И ничего еще не жаль. И надо мной плывет, как рыба, Огромный сонный дирижабль. Куда он плыл светло и прямо — На дальний полюс, на парад,— Забытый, вымерший, как мамонт, Несовершенный аппарат? Канатов черные обрывки Под ним чертили высоту. И было видно на обшивке Ряды заклепок И звезду. Он пролетел над лугом желтым, Где в лужах светится вода, И утонул за горизонтом В дрожащей дымке — Навсегда. А я его так ясно помню. А я всю жизнь за ним бегу. В мир непонятный И огромный С былинкой тонкой на лугу. А.В. Жигулин. 1966 год.

Кто-то бы здесь спросил: «Возможно, Господь Бог и может быть на стороне самых сильных батальонов, однако, стоят ли самые сильные батальоны на стороне наивысшей культуры?». Как раз поэтому святой долг наивысшей культуры состоит в том, чтобы иметь самые сильные батальоны. Юнгер.

Была весна. Эпоха браков, Пел соловей. И цвёл жасмин. Письмо любви, без твердых знаков, Писал советский гражданин. Следя событий непреложность, Он даже в страсти соблюдал И выражений осторожность, И свой партийный идеал. Отравлен гибельной отравой, Программных слов изведав власть, Он заключил в их круг лукавый Свою безвыходную страсть. Он говорил: «Товарищ Нелли, Моя желанная, когда ж, Объединившись к общей цели, Вы прекратите саботаж? Задев неслыханные струны, Что пели в тайной глубине, Не вы ль, по ордеру Фортуны, Всю душу вывернули мне? Я был свободным элементом, Но вы пришли. Свобода — дым! Я стал гнилым интеллигентом, Который просится в Нарым. Как соблазнительная сказка Мелькнули!.. Ну? И я влюблен. И получилась неувязка И нежелательный уклон. Я честь, характер, волю разом В могиле братской схоронил, Эвакуировал свой разум И душу вами уплотнил. Ужель любовных резолюций Я добиваюся вотще? О, нет! Я жажду контрибуций И всех аннексий вообще... Я не боюсь огласки страстной, Столь презираемой людьми. Долой рассудок буржуазный, Вся власть инстинктам, черт возьми! Когда душа в такой истоме, Так разве мыслимо сейчас, Чтоб я режимом экономии Стеснял себя и даже вас? Но если вы не хотите очень Иметь законный силуэт, Так я согласен, между прочим, Пойти в домовый комитет. И пусть товарищ председатель Возьмет обоих на учет. И это будет даже, кстати, Для вашей маменьки почет. А я исполню с благородством Мне предуказанную роль. И пусть над нашим производством Осуществляется контроль!» Дон Аминадо. 1927 год.

Скупее, сердце, будь в любви: Те женщины, которым в дар Откроешь ты свой вечный жар, Богатства высмеют твои. Их поцелуи холодят, А прелесть, что ласкает взгляд, Развеется, как легкий дым. Ах, сердце, будь всегда скупым, Всё лгут прекрасные уста, Игра любовная проста: На пораженье обречён, Кто ослеплён и оглушён. Расщедришься – твоя беда, Погибнешь, сердце, навсегда. Йейтс