Штирборт

Россию завоюет генерал, Стремительный, отчаянный и строгий. Воскреснет золотой империал. Начнут чинить железные дороги. На площади воздвигнут эшафот, Чтоб мстить за многолетие позора. Потом произойдет переворот По поводу какого-нибудь вздора. Потом придет конногвардейский полк, Чтоб окончательно Россию успокоить, И станет население, как шелк, Начнет пахать, ходить во храм и строить. Набросятся на хлеб и на букварь. Озолотят грядущее сияньем. Какая-нибудь новая бездарь Начнется всенародным покаяньем. Эстетов расплодится, как собак. Все станут жаждать наслаждений жизни. В газетах будет полный кавардак И ежедневная похлебка об отчизне. Ну, хорошо. Пройдут десятки лет И смерть придет и тихо скажет: баста. Но те, кого еще на свете нет, Кто будет жить — так, лет чрез полтораста, Проснутся ли в пленительном саду Среди святых и нестерпимых светов, Чтоб дни и ночи в сладостном бреду Твердить чеканные гекзаметры поэтов И чувствовать биение сердец, Которые не выдают печали, И повторять: «О, брат мой, наконец! Недаром наши предки пострадали!»? Ну, как сказать, я напрягаю слух, Но этих слов в веках не различаю, А вот что из меня начнет расти лопух, Я знаю. И кто порукою, что верен идеал, Что станет человечеству привольно? Где мера сущего?! Грядите, генерал! На десять лет! И мне, и вам – довольно! Дон Аминадо. 1920 год.

За днями дни... Дела, заботы, скука Да книжной мудрости отбитые куски. Дни падают, как дробь, их мертвенного стука Не заглушит напев тоски. Вся жизнь — как изморозь. Лишь на устах осанна. Не отступаю вспять, не настигаю вскачь. То на таких, как я, презренье Иоанна — Не холоден и не горяч! Д.Л. Андреев. 1928 год. На иллюстрации: Эдвард Хоппер. «Контора в маленьком городе». 1953 год.

Настанет день - исчезну я, А в этой комнате пустой Все то же будет: стол, скамья Да образ, древний и простой. И так же будет залетать Цветная бабочка в шелку, Порхать, шуршать и трепетать По голубому потолку. И так же будет неба дно Смотреть в открытое окно и море ровной синевой манить в простор пустынный свой. Бунин. 10 августа 1916 г.

Сонет 44. — «Аллах акбар! Нет Бога кроме Бога! Так говорят пустыня, неба свод И пальмы тень у волн бегущих вод. Так говорит Пророк!» — «Пророков много!» Но руки бедуин простер вперед: — «Мы Магомета чтим! Пески, дорога, Бурнус, одевший стан его убого, — Прошедшее здесь все воссоздает. И мнится мне, в сиянье жгучем света Среди песков я вижу Магомета, Его копье, его наряд цветной». — «Аллах акбар!» — в очах полудня зной, Рука его восторженно воздета... Поэт и воин был передо мной. В.А. Шуф. 1906 год.

На борзом коне воевода скакал Домой с своим верным слугою; Он три года ровно детей не видал, Расстался с женой дорогою. И в синюю даль он упорно глядит; Глядит и вздыхает глубоко… «Далеко ль еще?» — он слуге говорит. Слуга отвечает: «Далеко!». Уж стар воевода; скакать на коне, Как прежде, он долго не может, Но хочет узнать поскорей о жене, Его нетерпение гложет. Слуге говорит он: «Скачи ты вперед, Узнай ты, всё ль дома здорово, С коня не слезая, у самых ворот, И мчись ко мне с весточкой снова». И скачет без устали верный слуга… Скорее ему доскакать бы… Вот видит знакомой реки берега И сад воеводской усадьбы. Узнал обо всем он у барских ворот, И вот как опущенный в воду Печальные вести назад он везет, И жалко ему воеводу. «Ну, что?» — воевода скрывает свой вздох И ждет. «Всё в усадьбе исправно, — Слуга отвечает, — лишь только издох Любимый ваш сокол недавно». «Ах, бедный мой сокол! Он дорог был мне… Какой же с ним грех приключился?» — «Сидел он на вашем издохшем коне. Съел падаль и с жизнью простился». «Как, конь мой буланый? Неужели пал, Но как же погиб он, мой боже!» — «Когда под Николу ваш дом запылал, Сгорел вместе с домом он тоже». «Что слышу? Скажи мне, мой терем спален, Мой терем, где рос я, женился? Но как то случилось?» — «Да в день похорон В усадьбе пожар приключился»… «О, если тебе жизнь моя дорога, Скажи мне как брату, как другу: Кого ж хоронили?» — И молвил слуга: «Покойную вашу супругу». Д.Д. Минаев. 1868 год.

В пустыне красной над пророком Летел архангел Гавриил И жгучий зной в пути далеком Смягчал сияньем белых крыл. И я в пути, и я в пустыне. И я, не смея отдохнуть, Как Магомет к святой Медине, Держу к заветной цели путь. Но зной не жжет — твоим приветом Я и доныне осенен: Мир серебристым, нежным светом Передо мною напоен. И.А. Бунин. 28 марта 1886 года.

От вторника и до субботы Одна пустыня пролегла. О, длительные перелеты! Семь тысяч верст — одна стрела. И ласточки, когда летели В Египет водяным путем, Четыре дня они висели, Не зачерпнув воды крылом. О.Э. Мандельштам. 1915 год.

Египтянин (Надпись на камне XVIII —XIX династии) Я избежал суровой пени И почестей достиг; От радости мои колени Дрожали, как тростник. И прямо в полы балахона, Большие, как луна, На двор с высокого балкона Бросали ордена. То, что я сделал, превосходно — И это сделал я! И место новое доходно И прочно для житья. И, предвкушая счастья глянец, Я танцевал не зря Изящный и отличный танец В присутствии царя. По воздуху летает птица. Бедняк идет пешком. Вельможе ехать не годится Дрянным сухим путем. И, захватив с собой подарки И с орденами тюк, Как подобает мне, на барке Я поплыву на юг. О.Э. Мандельштам. 1913 год.

Жизнь наша вроде плац-парада; И в зной, и в холод на ветру Маршировать тем плацем надо, Как на инспекторском смотру. Как рекрут, выучись смиряться, Но забегать не хлопочи: Похвалят — крикни: «Рад стараться!», А не похвалят — промолчи. Тебе прикажут — делай дело! Терпи — вот лучший твой паек, А в остальное время смело Носок вытягивай, носок! Д.Д. Минаев. 1864 год.

Весь лагерь спит. Песок прохладой дышит. И ночь плывет, торжественно тиха. Она не замечает и не слышит Походки легкой моего стиха. Лишь на заливе, тину подминая, Во всех своих желаниях вольна, Упругий ритм стиха напоминая, Ворочается сонная волна. Восходит солнце, и ложатся тени, Шиповник раскрывает лепестки, И вздрагивают головы растений, И к солнцу продираются ростки. У финских сосен сизые верхушки Совсем горят в лазоревом огне. По-русски настоящая кукушка Прожить два века обещает мне. М.А.Дудин. Действующая армия. 1940 год.

Две девушки молча глядели На улицу вниз из окна. Карминные отблески рдели За далью, где площадь видна. А день уходил. И не мог он Сказать о свободной весне, Касаясь распахнутых окон И бледных головок в окне. Ушел. На вечернем соборе Горел потухающий крест. А снизу, в банкирской конторе, Рожки осветили подъезд. Потом в магазине «Адели» В окне манекены зажглись. И долго, мечтая, глядели Две девушки в сумерки, вниз. Д.М. Цензор. 1910 год. На иллюстрации: Вильгельм Хаммерсхёй. «Две женские фигуры у окна». 1895 год.

Приветствуют вас церкви Христовы. Рим.16:16

Лампа под зеленым абажуром; Библия, — раскрыт Экклезиаст; Часики с подклеенным амуром... Прошлого могила не отдаст? Призраки бездушные без плоти; Пес уныло дремлет на ковре; Строки о забвеньи на блокноте... Прошлое вернется на заре? Пальма никнет серая горбато; Мебели потрескавшейся вздох... Разве сил, растраченных когда-то, Так и не заметит гордый Бог? Память ищет правды в знаках стертых. Тленное раздумие откинь: Чаю воскресения из мертвых, Жизни в веке будущем... Аминь! И.А. Британ. 1940 г.

Был слеп Гомер, и глух Бетховен, И Демосфен косноязык. Но кто поднялся с ними вровень, Кто к музам, как они, привык? Так что ж педант, насупясь, пишет, Что творчество лишь тем дано, Кто остро видит, тонко слышит, Умеет говорить красно? Иль им, не озаренным духом, Один закон всего знаком — Творить со слишком тонким слухом И слишком длинным языком? Д.Б. Кедрин. 1944 год.

Когда палящий день остынет И солнце упадет на дно, Когда с ночного неба хлынет Густое лунное вино, Я выйду к морю полночь встретить, Бродить у смуглых берегов, Береговые камни метить Иероглифами стихов. Маяк над городом усталым Откроет круглые глаза, Зеленый свет сбежит по скалам, Как изумрудная слеза. И брызнет полночь синей тишью. И заструится млечный мост... Я сердце маленькое вышью Большими крестиками звезд. И, опьяненный бредом лунным, Ее сиреневым вином, Ударю по забытым струнам Забытым сердцем, как смычком... И.И. Савин. 1924 год.

Московскому Художественному театру Где Москвы чудесная поэма, Несказанной радости родник? Крылья Чайки — нежная эмблема, Дней былых пленительный дневник? «Домом Чехова» тебя мы величали, А теперь ты носишь кличку «МХАТ». Чехов спит. Москва молчит в печали. Друг молчит, а недруги кричат. Хам пришел в святилище — и спьяна Режиссера хлопнул по плечу: — Почему не вижу пьес Демьяна? Ни «Сестер» ни «Чаек» не хочу! Луначарский, драматург бедовый, Пьесы шьет на пролетарский лад. Раз-два-три — и будет «Сад Вишневый» Называться «Красный Ленинсад». Улетит тоскующая Чайка, Дядю Ваню бесы истребят. Трех сестер замучит злая шайка Удалых чубаровских ребят... В злых тисках советского эдема Ты забыл, что прежде был велик... Где Москвы чудесная поэма, Несказанной радости родник? Леонид Мунштейн. 1931 (?) год.

Пусть же дьявол ликует, Как ещё никогда; Древний хаос бушует, И пылает вражда; Пусть любовь холодеет, Каменеют сердца, — Кто любить ещё смеет, Тот люби до конца. Д.М. Мережковский. 1915 год. На иллюстрации: обложка журнала «Югенд» («Юность») за март 1901 г.