Штирборт

Подумать страшно, что такой Конец сужден житейской драме; Что будешь в узкой, темной яме Лежать недвижный и немой; Что черви примутся точить Твое покинутое тело — Точить то сердце, что умело И ненавидеть и любить. И после многих, многих лет Какой-нибудь мечтатель праздный Найдет твой череп безобразный И унесет в свой кабинет, Чтоб вместо мрамора лежал Он на листах бумаги пыльной Или детей, жилец могильный, Как зашалят они, пугал. А.Н. Плещеев. 1863 год.

Гарольд фон Шмидт. «Проигравший спор о выборах».1936 год.

Тот, кто делает ставку на смену политического режима, всегда остается в дураках; он взваливает на свои плечи груз, до которого ему нет никакого дела. Простейший шаг к свободе — скинуть с себя этот груз. Каждый человек в глубине души догадывается об этом — но все равно идет на очередные выборы. Юнгер.

Норман Роквелл. «Выборы», 1948 год.

Ликуй, Иран! Твоя краса Как отблеск радуги огнистый! Земля цветет — и небеса, Как взоры гурий, вечно чисты! Так возлюбил тебя Аллах, Иран, жемчужина Востока, И око мира, падишах, Сей лев Ислама, меч Пророка! Твой воздух амброй растворен, Им дышит лавр и мирт с алоем; Здесь в розу соловей влюблен, Поэт любви томится зноем. Л.А. Якубович. 1831 год.

Мы будем каяться пятнадцать лет подряд. С остервенением. С упорным сладострастьем. Мы разведем такой чернильный яд И будем льстить с таким подобострастьем Державному Хозяину Земли, Как говорит крылатое реченье, Что нас самих, распластанных в пыли, Стошнит и даже вырвет в заключенье. Мы станем чистить, строить и тесать. И сыпать рожь в прохладный зев амбаров. Славянской вязью вывески писать И вожделеть кипящих самоваров. Мы будем ненавидеть Кременчуг За то, что в нем не собиралось вече. Нам станет чужд и неприятен юг За южные неправильности речи. Зато какой-нибудь Валдай или Торжок Внушат немалые восторги драматургам. И умилит нас каждый пирожок В Клину, между Москвой и Петербургом. Так протекут и так пройдут года: Корявый зуб поддерживает пломба. Наступит мир. И только иногда Взорвется освежающая бомба. Потом опять увязнет ноготок. И станет скучен самовар московский. И лихача, ватрушку и Восток Нежданно выбранит Димитрий Мережковский. Потом... О, Господи, Ты только вездесущ И волен надо всем преображеньем! Но, чую, вновь от беловежских пущ Пойдет начало с прежним продолженьем. И вкруг оси опишет новый круг История, бездарная, как бублик. И вновь на линии Вапнярка-Кременчуг Возникнет до семнадцати республик. И чье-то право обрести в борьбе Конгресс Труда попробует в Одессе. Тогда, о, Господи, возьми меня к Себе, Чтоб мне не быть на трудовом конгрессе! Дон Аминадо. 1920 год.

Был свиток дней моих недлинен, греховны были письмена. Я путь свершала Магдалинин и обратилась – как она. И, как она, ждала смиренно. Но не пришёл ко мне Христос. И не коснулся умиленно моих распущенных волос. И с той поры я дни за днями, творя свой повседневный труд, несу наполненный с краями безмерной горечи сосуд. М.М. Шкапская. 1929 год. На иллюстрации: Хьюз Мерль. «Мария Магдалина», 1868 год.

Мы живeм в старинной келье У разлива вод. Здесь весной кипит веселье, И река поeт. Но в предвестие веселий, В день весенних бурь К нам прольeтся в двери келий Светлая лазурь. И полны заветной дрожью Долгожданных лет, Мы помчимся к бездорожью В несказанный свет. А.Блок. 18 февраля 1902 год. На иллюстрации: Николай Ярошенко. «Всюду жизнь». 1888 год.

Короткое объяснение в любви Тянется ужин. Блещет бокал. Пищей нагружен, Я задремал. Вижу: напротив Дама сидит. Прямо не дама, А динамит! Гладкая кожа. Ест не спеша... Боже мои, Боже, Как хороша! Я поднимаюсь И говорю: — Я извиняюсь, Но я горю! Н.М. Олейников. 1928 год.

По рыбам, по звездам ‎Проносит шаланду: Три грека в Одессу ‎Везут контрабанду. На правом борту, ‎Что над пропастью вырос: Янаки, Ставраки, ‎Папа Сатырос. А ветер как гикнет, ‎Как мимо просвищет, Как двинет барашком ‎Под звонкое днище, Чтоб гвозди звенели, ‎Чтоб мачта гудела: «Доброе дело! Хорошее дело!» Чтоб звезды обрызгали ‎Груду наживы: Коньяк, чулки ‎И презервативы... Ай, греческий парус! ‎Ай, Черное море! Ай, Черное море!.. ‎Вор на воре! Двенадцатый час — ‎Осторожное время. Три пограничника, ‎Ветер и темень. Три пограничника, ‎Шестеро глаз — Шестеро глаз ‎Да моторный баркас... Три пограничника! ‎Вор на дозоре! Бросьте баркас ‎В басурманское море, Чтобы вода ‎Под кормой загудела: «Доброе дело! ‎Хорошее дело!» Чтобы по трубам, ‎В ребра и винт, Виттовой пляской ‎Двинул бензин. Ай, звездная полночь! ‎Ай, Черное море! Ай, Черное море!.. ‎Вор на воре! Вот так бы и мне ‎В налетающей тьме Усы раздувать, ‎Развалясь на корме, Да видеть звезду ‎Над бугшпритом склоненным, Да голос ломать ‎Черноморским жаргоном, Да слушать сквозь ветер, ‎Холодный и горький, Мотора дозорного ‎Скороговорки! Иль правильней, может, ‎Сжимая наган, За вором следить, ‎Уходящим в туман... Да ветер почуять, ‎Скользящий по жилам, Вослед парусам, ‎Что летят по светилам... И вдруг неожиданно ‎Встретить во тьме Усатого грека ‎На черной корме... Так бей же по жилам, ‎Кидайся в края, Бездомная молодость, ‎Ярость моя! Чтоб звездами сыпалась ‎Кровь человечья, Чтоб выстрелом рваться ‎Вселенной навстречу, Чтоб волн запевал ‎Оголтелый народ, Чтоб злобная песня ‎Коверкала рот, — И петь, задыхаясь, ‎На страшном просторе: «Ай, Черное море, ‎Хорошее море!..» Э.Г. Багрицкий. 1927 год.

Тринадцать лет. Кино в Рязани, Тапер с жестокою душой, И на заштопанном экране Страданья женщины чужой; Погоня в Западной пустыне, Калифорнийская гроза, И погибавшей героини Невероятные глаза. Но в детстве можно всё на свете, И за двугривенный в кино Я мог, как могут только дети, Из зала прыгнуть в полотно. Убить врага из пистолета, Догнать, спасти, прижать к груди. И счастье было рядом где-то, Там за экраном, впереди. Когда теперь я в темном зале Увижу вдруг твои глаза, В которых тайные печали Не выдаст женская слеза, Как я хочу придумать средство, Чтоб счастье было впереди, Чтоб хоть на час вернуться в детство, Догнать, спасти, прижать к груди… К.М. Симонов. 1941 год.

8-е. Подобно сему при рекрутскихъ наборахъ [евреи] хотя и могли бы они принимаемы быть въ военную службу, но какъ по природной своей трусости добрыми солдатами никогда быть не могутъ, да и въ субботу предъ непрiятелемъ не примутся за оружiе, чтó нѣсколько разъ на самомъ дѣлѣ случалось и чрезъ то были побѣждаемы; то и можно, кажется, употреблять ихъ только въ фурлейты, музыканты и другiя нефрунтовыя низкiя должности; высокихъ же наукъ достигшихъ позволить принимать въ академiи, университеты, въ почетные члены, доктора, профессоры, адъюнкты и прочiя ученыя званiя, за урядъ однакожъ, и не присвояя имъ, безъ особливаго Государя Императора высочайшаго соизволенiя, въ какихъ бы они должностяхъ ни служили, офицерскихъ и штабъ-офицерскихъ чиновъ, тѣмъ паче дворянскаго достоинства. Г.Р. Державин. «Мнение об отвращении в Белоруссии голода и устройства быта евреев». 1800 год.

Надоела симметричность Этих статуй и картин, Монотонная привычность Разговоров и квартир. Не в обиде и не в раже, — Это надо понимать! — Я строку сломал бы даже, Только совестно ломать. Ты качаешь головою, Говоришь с улыбкой ты: — Симметрично все живое — Люди, звери и цветы. Это так. Но, между прочим, Вот береза. И на ней Ветви к северу — короче, К югу — ярче и пышней. Не последняя забава — Бьется, полное огня, Сердце слева. Ну, а справа Нет же сердца у меня? Ванешкин К.Я. 1961 год.

Звёзды, одиночество, стихи, Ангелы, безсмертие, усталость… Сердце лёгким и безплотным стало, Стали дни безстрастны и тихи. На высоком, звёздном берегу Кончились юдольные скитанья. Сам себя коснуться не могу, Словно я живу в воспоминаньи. Словно где-то, много лет назад, Медленно сгорая в звёздном свете, Шелестел листами этот сад И заламывались руки эти. Словно в свете призрачных огней, Над землёй клонясь в изнеможеньи, Ты, моя любовь, — среди тене́й Ангельскою пролетаешь тенью. В.А. Смоленский. 1931 год.

Заметка пессимиста Поветрием бесплодно шумным Коснулась нас реформ чума, С либерализмом тупоумным И с гуманизмом без ума. Николай Щербина. 5 декабря 1867 год.

Если можешь неуемно На разболтанных путях Жить все время на огромных, Сумасшедших скоростях, Чтоб ветра шальной России Били, яростно трубя, Чтобы все вокруг косились На меня и на тебя, Чтобы дни темнее ночи И крушенья впереди... Если можешь, если хочешь, Не боишься - подходи! Наум Коржавин. 1945 год.

Ржавые елки На старом кургане стоят. Это винтовки Когда-то погибших солдат. Ласточки кружат И тают за далью лесной. Это их души Тревожно летят надо мной. А.В. Жигулин. 1969 год.