Штирборт

Ну, итак, господа отрицатели, Элегантные циники, скептики, Извергатели слов, прорицатели, Радикалы с прохвостинкой, критики, Псалмопевцы грядущей республики, Забияки, танцоры на кладбище И любимцы почтеннейшей публики, Что ж, теперь вы довольны, не правда ли?! Разве вы не твердили, что истина Воссияет, как солнце горячее, Над холодными тундрами Севера, Если в тундрах созвать предпарламенты?! Ах, вы все гениально предвидели, Расторопные чижики-пыжики, Талейраны из города Винницы, Постояльцы и вечные дачники! Торжествуйте же, вы, предсказатели, Игрецы на затейливых дудочках, Всероссийская голь перекатная Без души и без роду, без племени. Только тише ходите по улицам, Не болтайте в трамваях, в кондитерских, Притворяйтесь бразильцами, чехами, Но — ни слова о том, что вы русские! Ибо третьего дня иль четвертого Мы имели хоть призрак отечества. И за смутную тень полуострова Нас терпели консьержи с консьержками. А сегодня... О, Господи праведный! Об одном я молю Тебя, Господи! Сделай так, чтоб не слышал я жалобы Недержателей речи рифмованной, Ибо горше, чем тупость противников, Вопиющая пошлость соратников! Ибо несть от друзей избавления, Аще несть Твоего повеления. Дон Аминадо. 1920-1921 гг.

Мне двадцать три, и Время, этот вор, Неуловимый, дерзкий, быстрокрылый, Уносит дни моей весны унылой, Так и не давшей всходов до сих пор. Но лишь в обман ввожу, быть может, взор Я внешностью ребячливой и хилой, Превосходя в душе сокрытой силой Иного, кто на мысль и дело скор. И все ж — спешить иль медлить я обязан, Иду к высокой цели иль ничтожной И близок от нее или далек По воле Провиденья непреложной — Благословен мой путь: он предуказан Тем, кем мне задан мой земной урок. Милтон. Перевод Ю. Корнеева.

Минають дні, минають ночі, Минає літо, шелестить Пожовкле листя, гаснуть очі, Заснули думи, серце спить, І все заснуло, і не знаю, Чи я живу, чи доживаю, Чи так по світу волочусь, Бо вже не плачу й не сміюсь... Тарас Шевченко. 1845 год.

Среди могил неясный шепот, Неясный шепот ветерка. Печальный вздох, тоскливый ропот, Тоскливый ропот ивняка. Среди могил блуждают тени Усопших дедов и отцов, И на церковные ступени Восходят тени мертвецов. И в дверь церковную стучатся, Они стучатся до зари, Пока вдали не загорятся На бледном небе янтари. Тогда, поняв, что жизнь минутна, Что безуспешна их борьба, Рыдая горестно и смутно, Они идут в свои гроба. Вот почему наутро блещут Цветы над темною плитой: В них слезы горькие трепещут О жизни — жизни прожитой. К.Д. Бальмонт. 1894 год. На иллюстрации: П.А. Белов. «Вознесение». 1987 г.

Я увидел свой скелет И застыл от ужаса. Мой рентгеновский портрет Стал проверкой мужества. Я разглядывал его, Словно травматолог. И не понял ничего — Стар я или молод. Хорошо, что снимок мой Снят был не посмертно. Я принес его домой С недоверьем смерда. И повесил свой скелет Рядом с книжным шкафом… Смотрит мрачно старый Фет, И смеется Кафка… А.Д. Дементьев. 2009 год.

Кинематограф Люблю я световые балаганы все безнадежнее и все нежней. Там сложные вскрываются обманы простым подслушиваньем у дверей. Там для распутства символ есть единый — бокал вина, а добродетель — шьет. Между чертами матери и сына острейший глаз там сходства не найдет. Там, на руках, в автомобиль огромный не чуждый состраданья богатей усердно вносит барышень бездомных, в тигровый плед закутанных детей. Там письма спешно пишутся средь ночи: опасность... трепет... поперек листа рука бежит... И как разборчив почерк, какая писарская чистота! Вот спальня озаренная. Смотрите, как эта шаль упала на ковер. Не виден ослепительный юпитер, не слышен раздраженный режиссер, но ничего там жизнью не трепещет: пытливый гость не может угадать связь между вещью и владельцем вещи, житейского особую печать. О, да! Прекрасны гонки, водопады, вращение зеркальной темноты. Но вымысел? Гармонии услада? Ума полет? О, Муза, где же ты? Утопит злого, доброго поженит, и снова, через веси и века, спешит роскошное воображенье самоуверенного пошляка. И вот — конец... Рояль незримый умер, темно и незначительно пожив. Очнулся мир, прохладою и шумом растаявшую выдумку сменив: И со своей подругою приказчик, встречая ветра влажного напор, держа ладонь над спичкою горящей, насмешливый выносит приговор. В.В. Набоков. 1928 год.

Снова месяц висит ятаганом, На ветру догорает лист. Утром рано из Зурбагана Корабли отплывают в Лисс. Кипарисами машет берег. Шкипер, верящий всем богам, Совершенно серьезно верит, Что на свете есть Зурбаган. И идут паруса на запад, Через море и через стих, Чтоб магнолий тяжелый запах Грустной песенкой донести. В час, когда догорает рябина, Кружит по ветру желтый лист, Мы поднимем бокал за Грина И тихонько выпьем за Лисс. П.Д. Коган. 1936 год.

Над землянкой в синей бездне И покой и тишина. Орденами всех созвездий Ночь бойца награждена. Голосок на левом фланге. То ли девушка поет, То ли лермонтовский ангел Продолжает свой полет. Вслед за песней выстрел треснет — Звук оборванной струны. Это выстрелят по песне С той, с немецкой стороны. Голосок на левом фланге Оборвется, смолкнет вдруг... Будто лермонтовский ангел Душу выронит из рук... И.П. Уткин. 1943 год.

Природа - тот же Рим и отразилась в нем. Мы видим образы его гражданской мощи В прозрачном воздухе, как в цирке голубом, На форуме полей и в колоннаде рощи. Природа — тот же Рим, и, кажется, опять Нам незачем богов напрасно беспокоить, — Есть внутренности жертв, чтоб о войне гадать, Рабы, чтобы молчать, и камни, чтобы строить! О.Э. Мандельштам. 1917 год.

Мой пре­док, хищ­ник смуг­ло­ли­цый, Был бес­по­кой­ным степ­ня­ком, Его степ­ные ко­бы­ли­цы Вспо­и­ли буй­ным мо­ло­ком. По целым дням он рыс­кал сте­пью На лег­ко­но­гом ска­куне, Ди­вясь ее ве­ли­ко­ле­пью, Мо­лясь и солн­цу, и луне. Любил он гроз­ным звон­ким кри­ком Встре­во­жить ночью вра­жий стан, Ру­бить­ся в упо­е­нии диком, Кро­ва­вых не счи­тая ран. И кровь его я чую в жилах: Среди при­выч­ной суеты, Мне в туск­лом свете дней уны­лых Степ­ные гре­зят­ся цветы. Как сла­док запах их пья­ня­щий Какое сча­стье при луне, Как ка­мень бро­шен­ный из пращи Ле­теть на диком ска­куне. И стис­нув зубы в упо­е­ньи, Стрях­нув­ши гнет зем­ных вериг, Свя­зать рас­пав­ши­е­ся зве­нья И с вет­ром слить­ся хоть на миг. Н.А. Карпов. 1915 год.

Пляска св. Витта Наши новые министры, Слышно, разумом не быстры, И к тому же — ходит слух — Кабинет немножко глух. Шумно в графском кабинете: Все собрались на урок И потеют на паркете... Труден модный кэк-уок. Залит блеском лент багрянца Танцевальный кабинет... Вместо новых темпов танца Всё выходит-— менуэт... Трудны па затеи новой, А привычка дорога, И на темп средневековый Всё сбивается нога. Глухи все — не слышат палки; Топот ног, бряцанье шпор — Всё смешалось в общей свалке... Бедный, бедный дирижер! Нет изъяна ли в указке? Сам-то знает педагог, Как учить новейшей пляске? Сам танцует кэк-уок? Л.М. Василевский. Январь 1906 года.

Я не раз, и не два, и не двадцать слышал, как посылают на смерть, слышал, как на приказ собираться отвечают коротеньким «Есть!». «Есть!», — в ушах односложно звучало, долгим эхом звучало в ушах, подводило черту и кончало: человек делал шаг. Но ни разу про Долг и про Веру, про Отечество, Совесть и Честь ни солдаты и ни офицеры не добавили к этому «Есть!» С неболтливым сознанием долга, молча помня Отчизну свою, жили славно, счастливо и долго или вмиг погибали в бою. Борис Слуцкий. 1961 год.

Будь у меня тончайшие шелка, Расшитые серебряным узором, Где сумрак, мрак, вечерняя тоска, И тьма, и полутьма едины перед взором, Где золотом расшитый свет луча Пронзает утра ткань причудливым узором, И огнекрасная закатная тоска Является перед последним взором, Тебе бы эти расстелил шелка. Но беден я, моё богатство - грëзы. Я расстилаю их перед тобой. Ступай легко - пусть будут мягки грëзы. У. Б. Йейтс.

«О, ты, что в горести напрасно», Меняя жалоб вариант, Ежеминутно, ежечасно, На Бога ропщешь, эмигрант! Заткни роскошные фонтаны, — Не натирай души мозоль. Не сыпь на собственные раны Свою же собственную соль. Не пялься в прошлое уныло, Воспоминанья — это дым. Не вспоминай о том, что было, И не рассказывай другим. Не мни прикидываться жертвой, Судьбы приемлющей удар. И не клянись, что фокстерьер твой Был в оно время сенбернар. Себя на все печали в мире Монополистом не считай И нервным шагом по квартире В минуты гнева не шагай. О жизни мелкобуржуазной Слезы насильственной не лей. И десять раз в году не празднуй Один и тот же юбилей. Не доверяй словам красивым И не предсказывай конец. Не пей рябиновку с надрывом, А просто пей под огурец. И ты не думай, что настанет — И грянет гром, и вспыхнет свет... Весьма возможно, что и грянет, Но ведь возможно, что и нет. А посему не злобствуй страстно И не упорствуй, как педант, «О ты, что в горести напрасно» На Бога ропщешь, эмигрант! Но возноси благодаренья И не жалей хороших слов За то, что в час столпотворенья, Кровосмешенья языков Ты сам во столп не обратился, Не изничтожился в тоске, Но вдруг от страха объяснился На столь французском языке, Что все французы испытали Внезапный приступ тошноты И сразу в обморок упали — И им воспользовался ты! Дон Аминадо. 1927-1933 гг.

Вооружённое общество — это общество взаимной вежливости. Манеры общения всегда становятся вежливым, когда каждый должен отвечать за свои поступки собственной жизнью. Роберт Хайнлайн

Вопреки непреложным законам истории, Исполняя давно устаревшую роль, Как в далеком «блистательном» веке Виктории, На охоту и в оперу ездит король. По старинным аллеям, под липами зябкими, Каждый день, и неделю, и месяц, и год, Поражая зевак непомерными шапками, К Букингему гвардейцы идут на развод. Где каштаны столетние ветками тонкими Отражаются в зеркале синих прудов, Перезрелые леди гуляют с болонками, Оскорбляя пейзаж Кенсингтонских садов. И, посильно борясь с невеселыми думами, По традициям канувших в прошлое дней, Амазонки и денди с учтивыми грумами Объезжают в Гайд-парке красивых коней. Будто рента старинных родов не размотана, Не построена клетка британскому льву, Будто «старая добрая Англия» - вот она — Не в гравюрах, не в книгах — жива наяву! Сбросьте пыльный парик обветшалой романтики! Наготу не прикроете ширмой старья. Из-за хмурых просторов туманной Атлантики Продиктован вам новый закон бытия. Раздавил ваши души пресс девальвации, Планом Маршалла выжжена начисто спесь, Новый босс отнимает сокровища нации — Независимость, гордость, достоинство, честь. Все равно вы утонете в черном неверии. Декорации прочь! Не поможет игра. Побрякушки, архивная пыль, мишура — Вот и все, что осталось от вашей империи. А.А. Сурков. 1950 год.