Штирборт

L'homme qui rit* ...Он любит и умеет хохотать! Из статьи Горького о Ленине. Утешься голодный москвич! — Над родиной солнышко блещет: Смеется Владимир Ильич, А Горький ему рукоплещет! Владимир Ильич — коммунист, Но сердцем ребенку подобен: Лишь тот, кто младенчески чист, Так звонко смеяться способен! Он мухи, клопа не убьет, Он блага вселенского хочет... Весь день он смеется, поет И ночью, спросонья, хохочет. Жестокий мучительный пост С несбыточной грезой о хлебе! Москва превратилась в погост... А Ленин смеется, как бэби... Лев Троцкий приходит в экстаз И пишет кровавый приказ: «Стреляйте и вешайте полек!» А Ленин хохочет до колик. В Ч.К., чуть забрезжит рассвет, — Расстрел... Отвратительный грохот! — И громко несется в ответ Его заразительный хохот. Упитана кровью земля, — И ворон над трупами вьется... А Ленин в чертогах Кремля Готовит декрет — и смеется!.. Устали мы верить и ждать, Что рушится царство Паяца, — Что он перестанет смеяться, А Русь перестанет рыдать!.. *L'homme qui rit - Человек, который смеется (фр.). Л.Г.Мунштейн. 1921 год.

Сила жизни — в настроеньях, Сила — в сердце, не в уме; Сила — в пламенных моленьях, Слабость — в умственной тюрьме. Сила — в Боге, сила — в чувстве, Сила — в воле и в любви, Сила — в облачном искусстве, Сила — в трепетной крови. Сила — в музыке и в пеньи, Сила — в сказочных стихах, Сила — в бурном вдохновеньи, Сила — в жизненных речах. Есть и в нас живая сила, Есть и в нас живой огонь, И не все уже могила, Только сердце звуком тронь. Из груди польются звуки И разбудят сонный ум И рассеют тучи скуки И заглушат буден шум. Если сердце утомилось — Утомление пройдет, А несчастие приснилось — Сон тяжелый отпадет. Речь простая нас взволнует, Если много в ней души, Волны жизни вновь взбушует В жутко замершей тиши. В.Д. Гарднер. До 1908 года

Все-таки, граждане, вам повезло: Русские люди, умеючи, зло Будут на вашей земле истреблять, Будут на семя ростки оставлять, Долго исследуя каждый росток. Время пройдет, и в назначенный срок, Немец певучий настроит струну, Немец ученый откроет луну, Немец очкастый искусный кустарь, Вылепит кукол и выточит ларь. Руки прилежные мы поощрим, Мастера сделаем другом своим, И, если в деле удача прийдет, Выкуем новый немецкий народ. Михаил Струве. Париж, 1942-43 гг.

В таверне воровская шайка Всю ночь играла в домино. Пришла с яичницей хозяйка, Монахи выпили вино. На башне спорили химеры: Которая из них урод? А утром проповедник серый В палатки призывал народ. На рынке возятся собаки, Менялы щелкает замок. У вечности ворует всякий, А вечность - как морской песок: Он осыпается с телеги - Не хватит на мешки рогож, - И, недовольный, о ночлеге Монах рассказывает ложь! О.Э. Мандельштам. 1913 год.

Не Горбачёв страною правит И не Центральный комитет, И «перестройка» не исправит Итог семидесяти лет. И «гласность» делу не поможет, Трубя хоть тысячами труб, Когда над всей страной вельможит Набальзамированный труп. Померанцев К.Д. 1988 г.

Был дом. Была с наивной верой Подкова врезана в порог. Но пал на камни пепел серый, А дом фашист бегущий сжёг. Рыбачья грубая бахила Валяется… Хозяев — нет. А может, это их могила – Из щебня холмик без примет? Лишь у рябины обгорелой, Над вечной, медленной водой Сидит один котёнок белый… Не белый, может, а седой? На стуже не задремлешь, нежась, Но он не дрогнул, как ни звал, — А может, всё-таки – норвежец – По-русски он не понимал? Или безумье приковало Его к скале? – Он всё забыл И только помнит, что, бывало, Хозяин с моря приходил. П.Н. Шубин. Действующая армия. Норвегия, Эльвинес. Ноябрь 1944 года.

Оттого так просто жить на свете, Что последний не отнять покой И что мы еще немного дети, Только с очень мудрой головой. Нам достались лишь одни досуги Да кутеж в пространствах бытия, Только легковерные подруги И совсем неверные друзья. Притворяясь, что обман не вечен, Мы наивно вдруг удивлены, Что на вид такой приветный вечер В дар принес мучительные сны. Эту грусть, пришедшую из прежде, Как наследство мы должны хранить, Потому что места нет надежде, Так как жребий нам не изменить. Можно жить несчастьями одними, Так вся жизнь до простоты ясна. Ведь обманом осень все отнимет, Что сулила нам, как лжец, весна. Оттого, что мы немного дети С очень, очень мудрой головой, Нам почти легко страдать на свете, Где итог за гробовой доской. В.Г. Шершеневич. 1929 год.

Мой друг! Твоих зубов остатки Темны, как и твои перчатки; И сласть, и смрад речей твоих Насели ржавчиной на них. Ты весь в морщинах, весь из пятен, Твой голос глух, язык невнятен; В дрожаньи рук, в морганьи век Видать, что ты за человек! Но вот четыре длинных года, Как ты, мой набожный урод, Руководишь казной прихода По отделению сирот! К.К. Случевский. 1898 год.

Америка часть четверта Ново земля в знань отперта. Вольнохищна Америка людьми, в нравах, в царствах дика. Тысящьми лет бысть незнанна, морем зело отлиянна. Веры разны в балвохвальстве, наги люди там в недбальстве. Царства имут без разума, Не знав Бога, худа дума. Никто же бо что успеет, где глупость, сквернь и грех деет. Карион Истомин. 1694 год.

Удивительно мил, Жил-да-был крокодил — Так аршина в четыре, не более. И жила-да-была, Тоже очень мила, Негритянка по имени Молли. И вот эта Молли-девица Решила слегка освежиться И, выбрав часок между дел, На речку купаться отправилась... Крокодил на нее посмотрел: Она ему очень понравилась, И он её съел... А, съевши, промолвил: «Эхма, Как милая Молли прекрасна!» Любовь крокодила весьма Своеобразна. Н.Я. Агнивцев. 1921 год.

Троцкий, Троцкого, Троцкому... Стоять на черных площадях, Чеканить медленную прозу И принимать, внушая страх, Наполеоновскую позу... Сжимать во гневе кулаки, Готовив адские реторты, «И слабым манием руки» Передвигать свои когорты... Хрипеть, командовать, грозить И так вздымать и нос и профиль, Чтоб каждый мог сообразить, Что это явный Мефистофель... Швырять в провал грядущих лет Казну награбленных наследий... — Какой заманчивый сюжет... Для исторических трагедий! «Во глубине сибирских руд» Страдать за твердость убеждений И всё рассчитывать на суд Каких-то новых поколений... Во мраке северных снегов, Точь-в-точь как Меншиков опальный, Сносить обиды от врагов И проклинать свой рок печальный... Являть собою тип борца, Который полон чувств высоких, И ждать коварного свинца От соглядатаев жестоких... Глядеть на собственный скелет, Считать былые килограммы... — Какой заманчивый сюжет Для многоактной мелодрамы! Но, за порог успев шагнуть, Начать сейчас же, и не кстати, В двояко-вогнутую грудь Себя публично колошматить. Но пококетничать не прочь, Не соблюдя достоинств чина, Взорваться бешено, точь-в-точь Как пневматическая шина... Но, хмуря бледное чело, Плечами двигая худыми, Замучить сорок дактило Воспоминаньями своими. И завалить столбцы газет Изыском слова, слога, стиля... — Какой заманчивый сюжет, Какой сюжет для водевиля! Дон Аминадо. 1929 год.

Отчего, почему? — старожилов спроси, Я и сам-от немало дивился, Как проведал впервой, сколь у нас на Руси Патриот-губошлеп расплодился! Заморянин везде: на Урале, в Баку, В Петербурге, в Сибири и в Сочи, А природный русак знай лежит на боку — Мы, де, больше к полатям охочи! Хочешь лесу? — так што ж: откупай да руби! Аль боишься: не хватит, мол, места? Да у нас... от Невы вплоть до самой Оби Ни во што, брат, не ставится лес-то! Да уж мы, брат, не вы! да у нас, брат, всего — Изобилие, полная чаша! Англичанин? француз? немчура? — о-го-го! — Всех вас кормит россейская каша! К нам, на Русь-то, ваш брат приползет нагишом, Егозит, лебезит у заборов, А проходит годок, глядь — и смотрит ершом, Станет сытый да гладкий што боров! Отчего, почему? — старожилов спроси, Я и сам-от немало дивился, Как проведал впервой, сколь у нас на Руси Патриот-губошлеп расплодился! В.В. Князев. 1909 г.

А люди? Ну на что мне люди? Идет мужик, ведет быка. Сидит торговка: ноги, груди, Платочек, круглые бока. Природа? Вот она природа — То дождь и холод, то жара. Тоска в любое время года, Как дребезжанье комара. Конечно, есть и развлеченья: Страх бедности, любви мученья, Искусства сладкий леденец, Самоубийство, наконец. Георгий Иванов. 1944 год.

Булгарин — вот поляк примерный, В нем истинных сарматов кровь: Смотрите, как в груди сей верной Хитра к отечеству любовь. То мало, что из злобы к русским, Хоть от природы трусоват, Ходил он под орлом французским И в битвах жизни был не рад. Патриотический предатель, Расстрига, самозванец сей — Уже не воин, а писатель, Уж русский, к сраму наших дней. Двойной присягою играя, Подлец в двойную цель попал: Он Польшу спас от негодяя И русских братством запятнал. П.А. Вяземский. 1831 год. На иллюстрации: Фаддей Булгарин.

Ночь. На стареньком диване Барин сладко спит; Покраснел он, будто в бане, И храпит, храпит. Вдруг супруга молодая, Хороша, мила, От бессонницы страдая, К мужу подошла. В бок его толкнула нежно Крошкой-кулачком, — Но супруг храпит прилежно И лежит ничком. Оскорбилася супруга: — Встань, проснись, тюлень. И вскочил он от испуга, Победивши лень... — Что такое, что такое? — Душка, обними... — Ах, оставь меня в покое, — Сплю я, mon ami. Снилось мне, что будто в поле Русаков травлю И кричу по барской воле: Тю-лю-лю-лю-лю! За бедняжкой косоглазым Я скачу в кусты... Ты пришла — и скрылись разом Сладкие мечты. Спи, мой ангел, будь здорова, — Я всхрапну слегка И, авось, увижу снова В поле русака. Ночь. Петух запел вторично. Барин сладко спит И весьма негармонично Фистулой храпит. Вновь супруга молодая, Хороша, мила, От бессонницы страдая, К мужу подошла. Будит мужа. — Что с тобою? — Ангел, обними. — Да оставь меня в покое, — Сплю я, mon ami. Снилось мне, что бюрократом Я служу добру; Не гнушаясь, впрочем, златом, Взяточки беру. Распекаю всех со злобой И кричу: «Под суд!» И меня уже «особой Важною» зовут. Ты, прилично генеральше, Как и муж, горда... Но затем случилась дальше Страшная беда: Ты пришла и сокрушила Рой волшебных грез, Места теплого лишила, Черт тебя принес... Спи, мой ангел, будь здорова, — Спать и я хочу, И, авось, местечко снова Теплое схвачу. Утро. Солнце светит ярко, Барин сладко спит И, порою, как кухарка Пьяная, храпит. Вновь супруга молодая, Хороша, мила, От бессонницы страдая, К мужу подошла. Будит мужа. — Что такое? — Душка, обними. — Ах, оставь меня в покое, Черт тебя возьми! Снился сон: иду я с веком Нашим наравне, Стал я «земским человеком», Либерал вполне; Преисполненный страданья, Тьму реформ ввожу И для земского собранья Глотни не щажу! Я на земские налоги Сыт с тобой, а детьми. Но притом у нас дороги Лучше, чем в Перми... И представь, мои проекты Русь читает вся... Но в ответ супруга: — Эк ты Душка, заврался. Без тебя я не уснула, — Все будил сверчок... И опять она толкнула Мужа под бочок. Л.Н. Трефолев. На иллюстрации: Фирс Журавлев. «Возвращение с бала». 1869 год

Ночью, в жаркой землянке, усталые, Мы с политруком Гончаровым, У приемника сидя, принимаем Австралию, Магией расстояния зачарованные. Печальную песню на языке незнакомом Слушаем, с лицами непривычно счастливыми. Хорошая песня… Интересно, по ком она Так сердечно грустит? Не по мужу ли в Ливии? Еще недавно: — Ну, что нам Австралия?! Мельбурн и Сидней — только точки на карте. Кенгуру, утконосы, табу и так далее, Рваный учебник на школьной парте. Еще недавно: — Ну что нам Ливия?— Помнилось только, что рядом Сахара, Верблюды по ней плывут спесивые, Песок накален от палящего жара. А сейчас — сместились меридианы И сжались гармошкою параллели. Рукой подать — нездешние страны, Общие беды и общие цели. Наша землянка — земли средоточие, Все звезды сегодня над нами светятся, И рядом соседят просторной ночью Южный Крест с Большой Медведицей. Уже не в минуте живем, а в вечности, Живем со своим решающим словом Во всей всеобщности и всечеловечности Мы — с политруком Гончаровым. С.С. Наровчатов. 1941 год

Не женись на умнице, На лихой беде! Не женись на вдовушке, На чужой жене! Женишься на вдовушке — Старый муж придет; Женишься на умнице — Голову свернет. Не женись на золоте, Тестевом добре! Не женись на почестях, Жениной родне! Женишься на золоте — Сам продашь себя; Женишься на почестях — Пропадай жена! Много певчих пташечек В божиих лесах; Много красных девушек В царских городах. Загоняй соловушку В клеточку твою; Выбирай из девушек Пташечку-жену. А.В. Тимофеев. 1837 год

Война «Война, война!» – несётся клич, Повсюду шумная тревога. Она идёт, как страшный бич, Как злое наказанье Бога. Она идёт, за ней вослед В сияньи беспощадной славы Несётся адский шум побед И поражений вздох кровавый. Она идёт – и вот кругом Встают жестокие картины: Истреблены дома огнём, В крови и горы, и долины. Внимая голосу войны, Идут бессмысленные люди, И под удар обращены Их жизнью дышащие груди. Под страшным именем солдат Они идут на гул сраженья, И убивает брата брат Без всякой искры сожаленья. Уста несчастных матерей Сквозь стон твердят слова молитвы За их любимых сыновей, Погибших жертвой грозной битвы. Но не услышат нежных слов Они, угасшие так рано Под пулей меткою врагов, Под дикий грохот барабана. Война, проклятая война, Не ты ли нам ещё от века Как наказанье суждена За преступленья человека? Л.М. Медведев. 1886 год.