Штирборт

Опять война, Опять блокада... А может, нам о них забыть? Я слышу иногда: «Не надо, Не надо раны бередить». Ведь это правда, что устали Мы от рассказов о войне И о блокаде пролистали Стихов достаточно вполне. И может показаться: Правы И убедительны слова. Но даже если это правда, Такая правда — Не права! Чтоб снова На земной планете Не повторилось той зимы, Нам нужно, Чтобы наши дети Об этом помнили, Как мы! Я не напрасно беспокоюсь, Чтоб не забылась та война: Ведь эта память — наша совесть. Она, Как сила, нам нужна... Ю.П. Воронов. 1970 год.

Мечтатель, фантазер, лентяй-завистник! Что? Пули в каску безопасней капель? И всадники проносятся со свистом вертящихся пропеллерами сабель. Я раньше думал: «лейтенант» звучит вот так: «Налейте нам!» И, зная топографию, он топает по гравию. Война — совсем не фейерверк, а просто — трудная работа, когда, черна от пота, вверх скользит по пахоте пехота. Марш! И глина в чавкающем топоте до мозга костей промерзших ног наворачивается на чeботы весом хлеба в месячный паек. На бойцах и пуговицы вроде чешуи тяжелых орденов. Не до ордена. Была бы Родина с ежедневными Бородино. М.В. Кульчицкий. Действующая армия. 1942 год

Как любил я стихи Гумилева! Перечитывать их не могу, но следы, например, вот такого перебора остались в мозгу: «...И умру я не в летней беседке от обжорства и от жары, а с небесной бабочкой в сетке на вершине дикой горы». В.В. Набоков. 22. 07. 72.

Жестокий ветер гнал по улицам Сухие листья и полки. Над Могилевом небо хмурилось, Когда движением руки Перед дворцом, с высокой площади, Монгололикий генерал На Петроград, враждой источенный, Свои отряды посылал. И шли полки на площадь с песнями Перед Россией присягать — Отвергнуть жалкое безчестие, Вновь научиться умирать. Тогда, бросая парты школьные, Меняя ранец на ружье, И дети жертвы добровольные Несли впервые для Неë. С.Л. Войцеховский. 1917 год.

В двенадцатом часу так близок миг покоя И так досаден бег оставшихся минут. С последним отзвуком медлительного боя Весь шум, все страсти дня — в прошедшее уйдут. В тиши смягчится боль потерь невозвратимых, Не будет больше звать, дразня, любви мечта. Тогда скажу в ответ на холод глаз любимых: — «Все суета сует и только суета». — Не долог жизни день, но полон гроз и зноя. Порывами страстей душа утомлена. В двенадцатом часу так близок миг покоя, Так близки тайны звезд, и мир, и тишина! Вера Рудич. 1908 год.

Не нам, не нам, а имени Твоему. Пс: 113

Ещё скребут по сердцу «мессера», ещё вот здесь безумствуют стрелки, еще в ушах работает «ура», русское «ура-рарара-рарара!» — на двадцать слогов строки. Здесь ставший клубом бывший сельский храм, лежим под диаграммами труда, но прелым богом пахнет по углам — попа бы деревенского сюда! Крепка анафема, хоть вера не тверда. Попишку бы лядащего сюда! Какие фрески светятся в углу! Здесь рай поет! Здесь ад ревмя ревет! На глиняном нетопленом полу лежит диавол, раненный в живот. Под фресками в нетопленом углу Лежит подбитый унтер на полу. Напротив, на приземистом топчане, кончается молоденький комбат. На гимнастерке ордена горят. Он. Нарушает. Молчанье. Кричит! (Шепотом — как мертвые кричат.) Он требует как офицер, как русский, как человек, чтоб в этот крайний час зеленый, рыжий, ржавый унтер прусский не помирал меж нас! Он гладит, гладит, гладит ордена, оглаживает, гладит гимнастерку и плачет, плачет, плачет горько, что эта просьба не соблюдена. А в двух шагах, в нетопленом углу, лежит подбитый унтер на полу. И санитар его, покорного, уносит прочь, в какой-то дальний зал, чтобы он своею смертью черной нашей светлой смерти не смущал. И снова ниспадает тишина. И новобранца наставляют воины: — Так вот оно, какая здесь война! Тебе, видать, не нравится она — попробуй перевоевать по-своему! Борис Слуцкий. 1967 г. На иллюстрации: раненый капитан обращается к своим бойцам, во время прощания с погибшими в бою однополчанами. Германия, апрель 1945 года

Немецкий лес, немецкая трава. И рядом русский поднялся солдат. А над солдатом неба синева, Как материнский взгляд. Он не дошел сто метров до села. Он до Победы полчаса не дoжил. Чужая мать сюда опять пришла, Свою кручину возложить к подножью. Стоит солдат… И взгляд его тяжел. Над ним в Россию пролетают птицы. И он давно б на Родину ушел, Да все друзей не может добудиться. А.Д. Дементьев. 1998 год.

Вот здесь он шел. Окопов три ряда. Цепь волчьих ям с дубовою щетиной. Вот след, где он попятился, когда Ему взорвали гусеницы миной. Но под рукою не было врача, И он привстал, от хромоты страдая, Разбитое железо волоча, На раненую ногу припадая. Вот здесь он, все ломая, как таран, Кругами полз по собственному следу И рухнул, обессилевший от ран, Купив пехоте трудную победу. Уже к рассвету, в копоти, в пыли, Пришли еще дымящиеся танки И сообща решили в глубь земли Зарыть его железные останки. Он словно не закапывать просил, Еще сквозь сон он видел бой вчерашний, Он упирался, он что было сил Еще грозил своей разбитой башней. Чтоб видно было далеко окрест, Мы холм над ним насыпали могильный, Прибив звезду фанерную на шест — Над полем боя памятник посильный. Когда бы монумент велели мне Воздвигнуть всем погибшим здесь, в пустыне, Я б на гранитной тесаной стене Поставил танк с глазницами пустыми; Я выкопал его бы, как он есть, В пробоинах, в листах железа рваных, — Невянущая воинская честь Есть в этих шрамах, в обгорелых ранах. На постамент взобравшись высоко, Пусть как свидетель подтвердит по праву: Да, нам далась победа нелегко. Да, враг был храбр. Тем больше наша слава. Симонов.

Враги сожгли родную хату, Сгубили всю его семью. Куда ж теперь идти солдату, Кому нести печаль свою? Пошел солдат в глубоком горе На перекресток двух дорог, Нашел солдат в широком поле Травой заросший бугорок. Стоит солдат — и словно комья Застряли в горле у него. Сказал солдат: «Встречай, Прасковья, Героя — мужа своего. Готовь для гостя угощенье, Накрой в избе широкий стол,- Свой день, свой праздник возвращенья К тебе я праздновать пришел…» Никто солдату не ответил, Никто его не повстречал, И только теплый летний ветер Траву могильную качал. Вздохнул солдат, ремень поправил, Раскрыл мешок походный свой, Бутылку горькую поставил На серый камень гробовой. «Не осуждай меня, Прасковья, Что я пришел к тебе такой: Хотел я выпить за здоровье, А должен пить за упокой. Сойдутся вновь друзья, подружки, Но не сойтись вовеки нам…» И пил солдат из медной кружки Вино с печалью пополам. Он пил — солдат, слуга народа, И с болью в сердце говорил: «Я шел к тебе четыре года, Я три державы покорил…» Хмелел солдат, слеза катилась, Слеза несбывшихся надежд, И на груди его светилась Медаль за город Будапешт. Михаил Исаковский.

Нет, я не подожгу твой дом, Не трону женщину твою. Святая месть моя не в том, Что ты творил в моем краю. Огонь, что у меня в груди, Германию испепелит. Пощады от меня не жди — Мне кровь погибших мстить велит. Всё то, что ты украл, — вернешь, За всё заплатишь ты вдвойне. Твоих потомков бросит в дрожь Воспоминанье о войне. Да, я пришел на твой порог, Прикладом выбиваю дверь. Не скажет мир, что я жесток, — Он помнит счет моих потерь, А может, вовсе их не счесть… Я дело правое творю. Я мщу тебе и славлю месть, Как справедливости зарю. Евг. Долматовский. Германия. Действующая армия. 18 марта 1945 года.

Великий день! Мы так его назвали, Пред ним стеною дым пороховой. Над пеплом, гарью, грудами развалин Им поднят стяг победы боевой. И там, где бились воины простые, Размашисты, суровы, горячи, Победа распростерла золотые, Прямые, незакатные лучи. На мрамор занести б всех поименно Солдат России, чтоб в века, в века, Да, чтоб над этим мрамором знамена Простреленные рвались в облака! Александр Прокофьев. «Известия», 9 мая 1945 года.

На взятие Берлина Русскими. Над облаками и веками Бессмертной музыки хвала — Россия русскими руками Себя спасла и мир спасла. Сияет солнце, вьётся знамя, И те же вещие слова: «Ребята, не Москва ль за нами?» Нет, много больше, чем Москва! Георгий Иванов. 1945 год.

Брожу среди руин Рейхстага. Под щебнем в мусоре бумага, С гербом империи у края, Бесшумно тлеет, догорая. А туча над просветом крыши Бросает злую тень на ниши, Куда укрылись от потомка Четыре короля-обломка, Все безголовые (по моде). Как чучело на огороде! Стоит среди безвестных статуй За Карлом Первым Оттон Пятый, А рядом — Фридрих Барбаросса, С лицом расколотым, без носа; И тупо каменные очи Уставились из вечной ночи На незнакомого поэта, Пришедшего с другого света. Я говорю: «Ну что, вояка?» Но статуя молчит, однако. Читаю надписи на стенах О днях, для памяти священных: «Дошёл с боями из Ростова Иван Игнатьевич Подкова!» «В Берлине мы, ура, ребята! Рука Потапкина Игната». А дождик — странный гость в Рейхстаге — Стучит по щебню, по бумаге, По мрамору, по ржавой жести, И звук — как шёпот дальней вести, Как матери-природы слово О безвозвратности былого. Брожу среди колонн тяжёлых, Дверей разбитых, статуй голых… Где вход, где выход — неизвестно. Пролом в стене выводит честно Меня на улицы Берлина. Туманно, сыро и пустынно. Ни голоса людей, ни света, Как мёртвый глаз луна-планета Скользит в тумане надо мною, Всё одевая пеленою. Плывёт осенних туч ватага Над зданьем бывшего Рейхстага. М.С. Голодный. 1945-1946 гг.

Торжественный финал похода, Отбой бессонниц и дорог. У каждого Четыре года Недосыпаний и тревог. В своих глазах В края чужие Несли, как отраженье, мы Огонь сожженных сел России, Пожаров красные дымы. Полки бессонниц вместе с нами Вошли в Берлин Сквозь Сталинград. Волжане с красными глазами Под Красным знаменем стоят. А.И. Недогонов. Действующая армия. 1945 год.