ЮЖНАЯ ЛУНА

Как читать «Капитал» Маркса? Обсудим читательский отчет Сергея Реброва о полном прочтении «Капитала» Маркса. Он предлагает любопытный диагноз: после первого чтения все три тома, включая «Теории прибавочной стоимости», оказываются не столько сложной, сколько скучной книгой. Основная претензия понятна — огромная часть текста посвящена рабочему дню, фабрике, мануфактуре, машинам, законодательству и условиям жизни английских рабочих XIX века, что для современного читателя, не занимающегося социальной историей индустриальной эпохи, будто бы утратило непосредственный интерес. Из этого делается вывод, что «Капитал» сегодня почти нет смысла читать целиком, а для знакомства с Марксом лучше обратиться к более компактным текстам. С таким выводом можно поспорить. Проблема заключается в том, что при подобном прочтении исторический материал оказывается отделён от теоретической функции, и Маркса начинают воспринимать как автора, который сначала написал экономическую теорию, а затем приложил к ней исторические сведения, хотя именно этого разделения у него нет. При первом чтении легко сложится впечатление, что первая глава о товаре концентрирует плотный понятийный материал, такой как стоимость, абстрактный труд и товарный фетишизм, а дальнейшие главы о рабочем дне и фабричной дисциплине представляют собой переход к совсем другой литературе. Однако это впечатление возникает при искусственном отделении понятия от его реализации. Маркс не пишет чистую философию, чтобы затем иллюстрировать её примерами; его задача состоит в том, чтобы показать, как определённые общественные отношения принимают специфические формы и как эти формы теоретически воспроизводятся. История рабочего дня демонстрирует конкретное движение отношений между капиталом и рабочей силой, а история машин позволяет увидеть трансформацию связей между работником, капиталом и техникой. Исторический материал здесь выступает неотъемлемой частью аргумента, а не собранием устаревших сведений. Читая «Капитал» как экономическую энциклопедию, легко упустить постоянное движение Маркса от формы к отношению и от абстрактной категории к её историческому существованию. Товар, стоимость и рабочая сила существуют не как универсальные константы, а как выражения конкретных исторических связей и отношений собственности. Капитал выступает общественным отношением, приобретающим вещную форму. Исторические главы важны именно потому, что они историзируют то, что капитализм заставляет воспринимать как естественное, показывая, что продажа рабочей силы, продолжительность рабочего дня и фабричная организация не являются природными законами. Вопрос о том, почему вокруг в основном экономического текста возник огромный философский корпус, снимается, если понять, что философское содержание определяется организацией мышления произведения. Категории формы стоимости и товарного фетишизма, а также проблемы соотношения видимости и содержания стали фундаментальными, потому что Маркс создал способ теоретического движения, делающий общественные отношения доступными анализу через их формы. Философская проблема здесь встроена в сам способ построения экономической теории, а не привнесена интерпретаторами извне. Разногласия в интерпретации Маркса возникают не из-за невнимательного чтения, а из-за разных ответов на сложные вопросы о функции категорий, соотношении логического и исторического, статусе диалектического метода и эволюции текстов. Обнаружение важной цитаты не решает проблему интерпретации; хороший комментарий начинается там, где найденный фрагмент заставляет пересобрать более крупную теоретическую конструкцию. Опыт первого чтения действительно может оказаться утомительным из-за обилия повторений, исторических экскурсов, статистики и полемики. Однако необходимо различать трудность текста и необходимость его элементов для общего аргумента. Скучность раздела не доказывает его излишность, а кажущаяся лишней конкретика как раз мешает превратить Маркса в удобного автора, сводимого к нескольким тезисам, заставляя теорию возвращаться к реальному обществу. Подобный подход не означает, что каждый обязан последовательно осилить все тома от корки до корки. Сокращённые издания и комментарии служат прекрасным введением в мышление Маркса, однако проблема возникает, когда удобство входа становится основанием для оценки оригинала. Сокращённая версия дает карту территории, но не саму территорию, что особенно важно для тех, кто рассматривает марксизм как метод анализа. Метод кроется в последовательности, переходах между категориями и напряжении между абстракцией и конкретным материалом. Убрав эту последовательность ради удобства, мы получаем более доступного, но совершенно иного Маркса. Продуктивнее всего отказаться от превращения «Капитала» либо в сакральный текст, который нужно осилить ради самого факта чтения, либо в устаревший отчет о викторианской Англии, из которого достаточно извлечь пару идей. «Капитал» можно читать как машину, демонстрирующую, каким образом исторические общественные отношения принимают вид естественных вещей. Рабочий день, машина, фабрика и товар включаются в общий вопрос о том, как определённая форма общественной жизни становится устойчивой, воспринимается как нормальная и воспроизводит саму себя. Актуальность книги заключается не в идентичности фабрики XIX века цифровой экономике, а в открытости проблемы исторической формы: как созданное людьми начинает казаться естественным, как отношения превращаются в вещи и каким образом становится возможным представить другую форму жизни. Чтение Маркса соприкасается с политикой воображения, поскольку понимание того, каким образом существующее стало существующим, необходимо для того, чтобы увидеть возможное. В этом смысле «Капитал» выступает не только как книга о капитализме позапрошлого века, но и как упражнение в историзации реальности. 🌟🌟🌟🌟🌟🌟🌟🌟 Автор - Георгий Иванов #Маркс|#Марксизм|#Коммунизм|#Капитал|#Капитализм|#Философия|#Культура

Дайджест «Южной Луны» за сентябрь 2026 года За месяц вышла 81 публикация. Сентябрь стал переходным периодом: завершился крупный теоретический цикл и началась новая антропологическая серия. Канал функционировал в формате исследовательской мастерской, где теория рассматривалась через призму ритуала, цивилизационных процессов и конкретных форм. Ключевые события: Завершился цикл «Левый марш», включивший тексты о кооптации, марксизме как методе, цивилизационном измерении класса, насилии, могильщиках позднего капитализма и возможности революционной теории. Политический диагноз оформился в законченный теоретический корпус. Следом начался цикл «Образ человека. Антропология возможного», сместивший фокус с поиска неизменной человеческой природы на то, какие антропологические образы учреждают цивилизации и какие формы жизни эти образы делают возможными. Сквозной оптикой месяца окончательно закрепилась политика воображения. «Образ человека. Антропология возможного» начнется в ноябре как оформленный цикл. Резонансные темы. Наибольший отклик получили материалы о ритуале и правилах питания как системе контроля, исламском тавассуле и посредничестве, 50-летии со смерти Мао Цзэдуна, японских практиках (чайная церемония, кинцуги, археофутуризм) и цивилизационных артефактах вроде газырей и ёсида-синто. Аудитория устойчивее воспринимает темы тела, сакрального и конкретных цивилизационных кейсов, тогда как абстрактная теория требует обязательной привязки к образу или материальному предмету. Основные направления: В рамках политики воображения публиковались разборы слабого мессианства Беньямина, Аби Варбурга, кризиса будущего в научной фантастике, идеологии чучхе, бихевиоризма как базового слоя среды и механизмов заселения возможного властью. Воображение перестало быть отдельной рубрикой, превратившись в метод чтения любого материала. Левый марш фокусировался на возвращении способности мыслить противоречия настоящего. Отдельной линией прошел разбор понятия авторитета у Энгельса, где экономическое принуждение рассматривалось как форма неназванного авторитаризма. Блок цивилизаций и форм включал анализ индийского хиндутва (по книге Деба 1995 года), вторую часть историко-материалистического разбора буддизма, тибетскую медицину, синтоизм, кавказские практики, ваххабитско-саудовскую линию и австралийский кейс Yothu Yindi. Подход строился как монтаж, а не как энциклопедический обзор. Направление тела, ритуала и искусства охватывало еду и отвращение, японские эстетики, кавказские газыри, концепцию дара у Мосса, незавершенного человека у Симондона и русское искусство XX века. В разделе института вышли программный текст о «Южной Луне» как политическом проекте, анонс «Трех контуров» (китайского, литературного и контркультурного), обсуждение поддержки проекта и заявка «Левого марша» на грантовый конкурс. Также был инициирован сбор команды для создания стратегической игры по современному Ближнему Востоку. Опыт сентября подтвердил, что последовательное развитие одного полноценного цикла и переход к следующему этапу работают эффективнее, чем одновременное ведение множества разрозненных направлений. Итоги месяца. В сентябре «Южная Луна» закрыла политико-теоретический корпус, открыла антропологическую ось и закрепила политику воображения в качестве общего аналитического языка. Связка теории с ритуалом, телесностью и цивилизационным кейсом показала наибольшую эффективность, а география и тематика материалов расширились от Маркса и Мао до тавассуля, синтоизма и индийского коммунализма. Канал перешел от декларирования института длинного взгляда к его практической сборке из завершенного метода, нового антропологического вопроса и работы с конкретными формами. 🌟🌟🌟🌟🌟🌟🌟🌟 Редакция «Южной Луны» Южная Луна: длинный взгляд, политика воображения, образ человека, форма.

МЕССИАНСТВО БЕЗ МЕССИИ Еврейское мессианство, «слабая мессианская сила» Вальтера Беньямина и политика воображения Мессианство часто понимают как ожидание будущего спасения, когда придет избавитель и наступит справедливый мир. Однако еврейская мессианская традиция значительно сложнее и включает множество исторически изменявшихся образов избавления, восстановления, катастрофы и преображения, где фигура Мессии далеко не всегда центральна. Библейское слово машиах («помазанник») первоначально относилось к царям и священникам, а развитое ожидание эсхатологического избавителя оформилось позднее. В раввинистической и средневековой традиции мессианские представления варьируются от восстановления династии Давида и собирания изгнанников до радикальных трансформаций будущего мира . Именно это многообразие делает мессианство важным для политики воображения, ставя вопрос не о вере в Мессию, а о том, каким образом человеческое воображение способно разорвать власть настоящего над будущим. Будущее, которое ещё не существует. В обычном представлении время выглядит как нейтральная последовательность прошлого, настоящего и будущего, однако эта модель содержит сильное политическое предположение о преимуществе существующего над возможным. То, что уже есть, считается реальным, а то, чего еще нет — предположением или утопией, из-за чего любой проект изменения мира сталкивается с проблемой легитимации возможного. Мессианство исторически выступало способом утверждения, что существующий порядок, изгнание, несправедливость или историческая катастрофа не обладают последним словом и не являются окончательным состоянием или вечным законом мира. В еврейской традиции мессианские представления постоянно находятся в напряжении между восстановлением утраченного (возвращение изгнанников, восстановление Храма и царства) и радикальным разрывом, предполагающим возникновение совершенно иного мира. Историк еврейской мистики Гершом Шолем подчеркивал это напряжение, различая реставративное мессианство и утопически-катастрофическое, направленное на разрушение привычного порядка и превращающее мессианскую идею в силу, разрушающую историческую непрерывность. Для политики воображения здесь принципиально то, что будущее воздействует на настоящее не благодаря знанию его устройства, а через допущение возможности разрыва с существующим, сообщая, что этот мир не окончателен. Беньямин: переворот мессианского времени. Вальтер Беньямин в своей работе «О понятии истории» (1940) радикально преобразует эту структуру, пытаясь соединить исторический материализм с теологическими понятиями и создавая иной способ мышления исторического времени . В знаменитой второй тезе он пишет, что каждому поколению дана «слабая мессианская сила», на которую прошлое имеет право. Речь идет не о власти будущего над настоящим, а о способности вернуть исторически неосуществленным возможностям их шанс. В отличие от обычной утопической мысли, смотрящей вперед, Беньямин обращается к прошлому, спрашивая, что могло произойти, но не произошло, какие голоса были заглушены, а какие революции проиграны. Прошлое для него не склад завершенных фактов, а хранилище нереализованных возможностей, которые могут быть схвачены в настоящем, поскольку прошлое имеет на нас право и мы наследуем незавершенность предшествующих поколений. Слабость этой мессианской силы означает отсутствие гарантии освобождения: нет субъекта, которому история поручила ее завершить, нет автоматического прогресса или исторического механизма, доставляющего в заранее определенное будущее. Существует лишь возможность и ответственность поколения, оказавшегося в настоящем, способного распознать момент, когда невозможное получает шанс стать действительным. Мессианское время и политика воображения. Мессианское возникает внутри настоящего как его разрыв, что Беньямин описывает понятием Jetztzeit («время-сейчас»). История перестает быть однородным потоком прогресса и превращается в пространство потенциальностей, где прерванные линии могут неожиданно вновь стать актуальными. Политика воображения в этом ключе работает в двух направлениях: производя образ возможного будущего и извлекая нереализованную возможность из прошлого. Образ будущего собирается из обломков старых языков, проигранных революций, религиозных мифов и отвергнутых способов совместной жизни, которые господствующая история объявила невозможными. В отличие от утопии, предлагающей подробный проект совершенного мира, беньяминовская перспектива ограничивается отрицательным жестом отказа принимать существующий порядок за завершенный. Политическое воображение производит не только образы абсолютно нового мира, но и способы увидеть возможность там, где господствующая история видит лишь невозможность, превращаясь в борьбу за незакрытость истории. Религиозный образ Мессии веками организовывал ожидания и коллективные действия, проходя цикл от образа через интерпретацию настоящего к институту, и обратно — от подавления возможности к возвращению образа. История предстает как история образов, которым удалось или не удалось стать реальностью. Революционное воображение в этой оптике выступает способностью вновь открыть закрытую возможность, подвергнув сомнению утверждения господствующей истории о том, что чего-то никогда не могло быть. Прошлое становится незавершенным, будущее перестает быть пустым пространством, а настоящее превращается в место встречи несбывшихся возможностей. Еврейское мессианство особенно ясно демонстрирует эту форму исторического воображения, где настоящее не обладает абсолютным суверенитетом над временем, а изгнание и катастрофа не являются последним словом . Беньямин секуляризирует эту структуру, перенося вопрос из области ожидания избавителя в область обязанности распознать возможность в собственном настоящем. Мессия исчезает — возможность остаётся. Главный смысл слабого мессианства заключается в том, что никто не придет вместо нас, однако это не означает отказа от надежды. Надежда переносится с гарантированного будущего на способность настоящего открыть незавершенное, что требует действовать так, будто история еще способна принять другой поворот, без гарантии и заранее выданного финала. Для нас отсюда вытекает определение политики воображения как борьбы за горизонт возможного, исследующей не только создаваемые образы будущего, но и сохраняющиеся в них возможности прошлого. Мы собираем будущее из того, что было подавлено или вытеснено, проходя путь от разоблачения естественного и вскрытия вытесненного к производству образа возможного и его переводу в историческую форму. При этом образ возможного нельзя превращать в гарантию, поскольку будущее не обязано состояться, и именно поэтому мессианская сила слаба и принадлежит живым. 🌟🌟🌟🌟🌟🌟🌟🌟 Автор - Георгий Иванов #Эсхатология|#Утопия| #История| #Время| #Революция

ВОЙНА СО СКОРОСТЬЮ СВЕТА Разговор об ИИ в войне обычно ведётся в терминах технологической революции: автономные системы, рои дронов, автоматическое принятие решений, исчезновение человека с поля боя. Но не менее важно посмотреть на это как на политику воображения. Каждая новая военная технология сначала появляется в воображении, а уже потом в арсенале. Джулио Дуэ видел в стратегическом бомбардировщике оружие, способное изменить саму природу войны. Сегодня похожая роль отводится ИИ. Проблема в том, что возможность постепенно начинает восприниматься как неизбежность. ИИ действительно ускоряет обработку информации, разведку, планирование и целеуказание, но он не отменяет противника, политические решения, человеческую адаптацию и неопределённость. Распространение одной и той же технологии между противостоящими сторонами может не дать ожидаемой «революции», а привести к взаимной нейтрализации. Главный вопрос здесь, возможно, не в том, насколько быстро машины научатся воевать, а в том, какую войну мы уже начинаем строить, потому что сначала научились её так воображать. Будущее действует на настоящее ещё до своего наступления.

Стартовала регистрация на II Международную научно-практическую конференцию «Социальная архитектура: теория и практика социальных изменений», которая пройдет 23–24 октября в Санкт-Петербурге Мероприятие соберет ведущих российских и зарубежных исследователей социально-гуманитарной сферы, экспертов, представителей политических институтов и аналитических центров. Тематические дискуссии будут посвящены технологическим, социальным, демографическим, культурным и управленческим изменениям, их влиянию на человека и общество, роли государства и институтов, а также возможным сценариям развития. Итоговым событием станет пленарное заседание «Будущее как проект: вызовы и новая исследовательская повестка социальной архитектуры». Организаторы мероприятия — Экспертный институт социальных исследований, Институт социальной архитектуры Президентской платформы «Россия — страна возможностей» и Санкт-Петербургский государственный университет. Конференция пройдет на площадке Музейно-выставочного центра «Россия — моя история». Первая конференция состоялась в декабре 2025 года и объединила более 600 ведущих исследователей, представителей органов власти, институтов развития и аналитических центров из 28 стран. Регистрация — на официальном сайте конференции. Подать заявку на участие в мероприятии можно до 20 октября. Регистрация докладчиков до 15 октября. Контакт для аккредитации СМИ: Татьяна Лупанова, +79150087800, press@socarch.ru

Господа и дамы, на данный момент у нас нет никакого дохода от Южной Луны, кроме Ваших щедрых донатов, которые держат проект на плаву. От Вашей поддержки мы будем делать ещё как можно больше интересных и важных публикаций, посвящённых истории форм и их изменения и горизонтам возможного. Заранее спасибо.

Как поддержать ЮЛ? 1. Всегда можно приобрести нашу книгу «Молитвенник Джайна: Неизвестная религия Индии» 2. Записаться на курсы (сейчас идет курс Политология от А до Я) 3. Прямой донат - карта Озон: 2204 3206 3369 2324 4. Купить рекламу вашего проекта у нас. 5. Подписаться на наш бусти.

Telegram doesn't show this post on the web. Open it in Telegram to see it.

Почему мы полагаем, что ирландцы рыжие, латиноамериканцы католики, а Африка - заповедник деспотизма, геноцида и гражданских войн? Стереотип! - легко отмахнуться от этих суждений, но за ними скрыты крайне важные механизмы нашего сознания, которые исследует имагология. В широком смысле, имагология - наука изучающая образы "Других". Чаще всего речь идёт о чуждых народах. Последние десятилетия гуманитарная наука переживает целый бум имагологических исследований. Это не удивительно, ведь современный человек уже признал, что реальность он конструирует вокруг себя сам, а для западного интеллектуала очевидным является тот факт, что "Другие" текучи и порождены нашими властными интенциями, расовыми предрассудками и сидящим в подкорке европоцентризмом. Может показаться, что в эпоху развитого постмодернизма "Другим" нет места, они должны быть подвергнуты деконструкции, а их чучела остаться где-то в мире дремучего модерна. Однако, невозможно деконструировать саму особенность человеческой психики. Мы не способны воспринимать мир как набор хаотичных феноменов и постоянно пропускать через себя новую информацию, мы приговорены систематизировать и стереотипизировать, чтобы осмысление мира было возможно. В нашем как никогда глобализованном мире, где информация о "Других" распространяется намного быстрее нашего опыта с ними взаимодействия, имагологический вызов может быть острее чем когда бы то ни было. Саморефлексия же должна быть инструментом, но не превращаться в борьбу с мельницами. Й. Лиирссен, один из признанных мэтров современной имагологии, описал следующие принципы этой науки: 1. Имагология изучает только образы, а не реальных "Других". Возможность описать "Другого" не попав в ловушку интертекстуального пузыря находится под вопросом. 2. Источники суждений о "Других" всегда субъективны и несут на себе печать личного мировоззрения, интересов, идеологии, традиции. 3. Репрезентация "Других" это саморепрезентация. Описывая Восток, мы также описываем Запад. Говоря "они", подразумеваем "мы". Чтобы создать образ Другого, необходимо одновременно создать образ себя: "они варварские" означает "мы цивилизованные", "они суеверные" - "мы рациональные", "они ленивые" - "мы трудолюбивые". 4. Любой элемент образа "Другого" имеет собственную традицию, способен эволюционировать, мигрировать и трансформироваться. Также он вписан в конкретно-исторический контекст, а не существует в текстуальной Нетляндии. 5. Образы "Другого" это часть более широкой панорамы. "Другой" может "отличаться" национально, гендерно, политически, географически (никто не отменял стереотипов о ленивых тропиках и суровом Севере) и в десятках других оптик, каждая из которых имеет значение. Один и тот же человек может одновременно восприниматься как мексиканец, католик, латиноамериканец, мигрант, житель Юга и представитель "Третьего мира", работник пиццерии и т.д. . Каждая из этих категорий создаёт собственную систему ожиданий и стереотипов. Это становится особенно актуально сейчас, когда идентичность человека как никогда сложна и многогранна. Наконец, "Другой" не обязательно должен быть представителем другой нации: им может оказаться человек другого класса, сословия, профессии или социального статуса. Образы аристократа, буржуа, пролетария, крестьянина, "простого народа" или интеллигента также обладают собственной историей, набором стереотипов и системой противопоставлений. Это распространяется и на политику. Таким образом, сфера интереса имаголога пронизывает любое человеческое общество, поскольку в нём всегда возникает оппозиция "мы" и "они". 🌟🌟🌟🌟🌟🌟🌟🌟 Автор - Никита Лапаев #Имагология|#Политика_Воображения| #ОбразДругого| #Стереотипы| #Репрезентация|#Постколониализм|#Идентичность| #Политика

Политика воображения и бихевиоризм: как возможное становится поведением Власть обычно описывают через механизмы убеждения: производство идеологии, распространение символов и формулирование норм, которые человек усваивает и которым начинает следовать. Однако существует форма политики, где убеждение отходит на второй план. Изменение среды, последовательности стимулов, устройства пространства и цены поступка способно закреплять определённое поведение до тех пор, пока оно не перестанет восприниматься как навязанное извне. В этой точке политика превращается в инженерию поведения, и здесь возникает неожиданная, но продуктивная связь между политикой воображения и бихевиоризмом. Бихевиоризм традиционно дистанцируется от внутреннего мира, фокусируясь на наблюдаемом действии и условиях его возникновения, в то время как политика воображения исходит из первичности образов, мифов и проектов будущего. Их синтез необходим: воображение задаёт горизонт возможного, а поведенческая среда переводит этот горизонт в устойчивую привычку. От карты к территории. Любой устойчивый политический порядок изначально существует исключительно как образ. Государство, нация, фабрика или цифровая платформа прежде, чем стать материальной инфраструктурой, должны быть представимы. Общество движется внутри тех границ, которые оно способно вообразить в качестве нормальной жизни, успеха или допустимого. При этом одного лишь представления недостаточно: чтобы образ приобрёл историческую силу, ему необходимо воплотиться в институтах, ритуалах, расписаниях и материальных ограничениях. На этом этапе вступает в силу бихевиористская логика, смещающая фокус с того, что человек думает, на то, что он делает и при каких условиях его поведение становится вероятным. Поведение закрепляется, ослабевает или исчезает в зависимости от системы подкреплений и повторений. В логике Скиннера изменение среды выступает основным способом изменения самого человека. Если один режим вынужден постоянно требовать идеологической веры, то другой способен обходиться без прямого убеждения, выстраивая единственную простую, выгодную и доступную траекторию действия. Школа, заводской конвейер, цифровой интерфейс, система штрафов или рейтингов функционируют как элементы поведенческой архитектуры, в которой власть не столько декларирует нормы, сколько конструирует вероятность их исполнения. Откуда берётся среда? Бихевиоризм прекрасно объясняет, почему в заданных условиях человек действует определённым образом, но он не способен ответить на вопрос о происхождении самой среды. За любой системой стимулов и ограничений скрывается конкретный антропологический проект. Фабричная дисциплина предполагает производительное тело, армейская муштра — способность к безусловному повиновению, а архитектура цифровых платформ конструирует пользователя, чьё внимание подлежит измерению и монетизации. Бихевиоризм описывает механику функционирования среды, тогда как политика воображения исследует тот образ человека, который эту среду породил. Политический образ проходит путь от абстрактного представления к материальному воплощению: программа кристаллизуется в институте, институт закрепляется в правилах, правила организуют пространство, а пространство распределяет стимулы. Человек оказывается внутри мира, который когда-то был лишь чьей-то фантазией, и то, что ранее требовало агитации и убеждения, начинает воспроизводиться автоматически через расписания, архитектуру и повседневные ритуалы. Наиболее устойчивые порядки не нуждаются в постоянном идеологическом самооправдании, поскольку они укоренены в телесной практике. Политика воображения разворачивается на нескольких уровнях: от конструирования образа возможного через институциональное закрепление к формированию поведения тел внутри созданной среды. Бихевиоризм выступает здесь фундаментом, демонстрируя, что любой образ мира обретает реальность лишь тогда, когда начинает организовывать повседневное поведение через пропускные системы, зарплаты, экзамены и алгоритмы. Петля, а не фатум. Было бы ошибкой сводить человека к марионетке среды. В этом заключается принципиальное расхождение политики воображения с редукционистским бихевиоризмом. Среда формирует привычку, но человек сохраняет способность вообразить иную среду и увидеть возможность там, где наличный порядок вещей её исключает. Исторический процесс в этом смысле представляет собой петлю: образ другого мира порождает попытку его учреждения, которая создаёт новую инфраструктуру и поведенческую среду, формирующую новые привычки и расширяющую горизонт возможного. Капитализм демонстрирует этот механизм с предельной наглядностью. Ему не требуется ежедневная идеологическая апологетика; достаточно выстроить систему, в которой труд обеспечивает доступ к деньгам, деньги открывают возможность потребления, а социальный статус стимулирует дальнейшее накопление. Цифровая среда уплотняет эту логику через систему лайков, рекомендаций и алгоритмической видимости, опираясь на антропологию, где человек выступает пользователем, а его внимание и желания — измеримым ресурсом. В связи с этим любая революционная или реформаторская задача не исчерпывается появлением «правильной идеи». Критически важно понимать, что произойдёт с телами и повседневными практиками после реализации этой идеи: какие привычки будут разрушены, как переустроится пространство и что станет новыми критериями успеха. Если новый политический порядок воспроизводит прежнюю систему стимулов и ограничений, его новизна остаётся чисто риторической. Утопия, не способная изменить поведение, остаётся абстрактной картинкой, а поведенческая инженерия, лишённая образа будущего, вырождается в администрирование статус-кво. Тело возможного. Существует и более тонкая форма политического контроля, которая не запрещает воображать иной мир, но организует жизнь таким образом, чтобы переход от образа к действию оставался практически невозможным. Право на мечту сохраняется, однако материальные условия исключают вероятность её реализации. В таком случае контролю подвергается не сама мысль, а её шанс стать практикой. Политика воображения исходит из способности человека представлять отсутствующее, но бихевиористская оптика напоминает о том, что без соответствующей среды это представление не сможет удержаться в реальности. Образ будущего приобретает статус исторического факта лишь тогда, когда проходит через институциональное и инфраструктурное воплощение, достигая уровня телесного опыта. Ключевой вопрос политики будущего сводится к тому, какой мир должен окружать человека, чтобы он действительно мог стать тем, кого этот мир обещает, и какие формы поведения воспроизводит среда, кажущаяся нам сегодня естественной. Любая масштабная политическая трансформация начинается как образ, но её подлинная реализация всегда завершается телом. 🌟🌟🌟🌟🌟🌟🌟🌟 Автор - Георгий Иванов #Политика| #Бихевиоризм| #Среда| #Наука|#Культура

КАРЛ МАРКС — «ТЕЗИСЫ О ФЕЙЕРБАХЕ» Материалистический анализ и политика воображения Главный поворот «Тезисов о Фейербахе» — это переход от созерцания к практике. Маркс критикует весь прежний материализм за то, что он рассматривает действительность лишь как объект восприятия. Предмет берется как нечто внешнее человеку, который его пассивно познает. Однако человеческая чувственность сама является деятельностью. Практика здесь выступает не как приложение к теории, а как базовый способ отношения к действительности. Отсюда следует жесткий вывод: вопрос о предметной истине мышления не решается внутри самой теории. Идея имеет историческое значение не потому, что она логически убедительна, а потому, что она позволяет делать, какие формы действия создает и может ли стать социальной силой. Теория, изолированная от практики, вырождается в схоластику. В оптике политики воображения это означает, что мир не просто дан человеку — он участвует в его производстве. Исследовать культуру нужно не только как совокупность представлений, но как совокупность практик, создающих эти представления и формы жизни. Человек, обстоятельства и революционная практика. Старый материализм утверждал, что человек формируется обстоятельствами и воспитанием, забывая при этом, что обстоятельства изменяются самими людьми, а воспитатель также должен быть воспитан. Маркс описывает это взаимное отношение как революционную практику: человек производит обстоятельства в той же мере, в какой обстоятельства производят человека. Исторический субъект одновременно порождается средой и преобразует ее, поэтому его нельзя мыслить ни как полностью независимого от истории, ни как запертого в замкнутой системе, где ничего нельзя изменить. Эта логика применяется и к религии. Фейербах сводит религиозный мир к земной основе, но Маркс идет дальше, задавая вопрос: почему сама земная действительность нуждается в религиозном удвоении? Земная основа должна быть исследована как саморазорванная и самопротиворечивая. Религиозная форма — не просто ошибка сознания, а выражение реального противоречия. Разоблачения иллюзии недостаточно. Если в «святом семействе» найдена разгадка земной семьи, критика не завершена: необходимо понять, почему земная семья производит свое религиозное удвоение, и практически преобразовать породившие ее отношения. Образ нельзя ограничивать фиксацией его как «иллюзии» — нужно спрашивать, какое противоречие его производит, почему именно такая форма становится возможной и какую функцию она выполняет. Общественная сущность и историчность чувств. Одна из центральных формул Маркса гласит, что сущность человека не есть абстракт, присущий отдельному индивиду; в своей действительности она представляет собой совокупность общественных отношений. Не существует исторически нейтрального, внеобщественного «человека». Религиозное чувство, которое Фейербах рассматривает как нечто относительно самостоятельное, само является общественным продуктом, а абстрактный индивид всегда принадлежит определенной социальной форме. Нельзя просто констатировать, что человек религиозен, — нужно спрашивать, какая социальная форма производит такую религиозность и какую функцию она выполняет. Образы нельзя вырывать из исторической среды, их нужно анализировать в связке с социальной формой и практикой. Общественная жизнь по существу практична, и любая теоретическая «тайна» — будь то миф, ритуал, политический символ или коллективная вера — находит свое разрешение в человеческой деятельности и понимании этой деятельности. В этом заключается водораздел между старым и новым материализмом. Если старый опирается на «гражданское общество» и мыслит человека как изолированного индивида, то новый исходит из человеческого общества и общественной практики. Объектом исследования становится не отдельное сознание, а система отношений, практик и коллективных форм. Отсюда возникает проблема образа человека. Капитализм, революционное движение, религиозный мир или контркультура производят разные типы субъекта. История — это не только смена институтов, но и смена способов человеческого воображения. Изменение мира и цикл воображения. Знаменитый одиннадцатый тезис о том, что философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы его изменить, не означает отказа от теории. Напротив, теория должна стать практической силой, входящей в историческую деятельность. Из «Тезисов» выстраивается последовательность, в которой общественная практика формирует отношения и сознание, которые кристаллизуются в образ, ведущий к практическому действию и изменению обстоятельств, что, в свою очередь, порождает новую практику. Общество одновременно производит человека и производится им. Именно здесь материалистический анализ встречается с политикой воображения. Маркс показывает, что воображаемую форму нельзя понять без материальной основы, но эта форма сама становится частью практики. Если Маркс фокусируется на том, как материальные отношения производят формы сознания, то политика воображения добавляет вопрос о том, как образы возможного организуют коллективное действие и создают новые исторические формы. Материальное противоречие порождает образ и коллективное воображение, которые складываются в политическую практику и институт, разрешающийся в новом противоречии и новом горизонте возможного. Методологически это требует четырех операций. Во-первых, разоблачить то, что кажется естественным, вскрыв его исторически произведенную основу. Во-вторых, найти общественное противоречие, из которого возникает данная форма. В-третьих, исследовать практики и институты, ее воспроизводящие. И, наконец, поставить вопрос о практическом преобразовании этих отношений. «Тезисы о Фейербахе» задают фундаментальный принцип: человеческий мир нельзя рассматривать как готовый объект, он является результатом исторической деятельности. Образы не существуют вне практики, а практика не существует без образов и горизонтов возможного. Задача исследования состоит в том, чтобы понять, как формы воображения возникают из исторических противоречий, становятся практическими силами и участвуют в производстве новой действительности. Здесь материалистический анализ перестает быть только критикой существующего и становится теорией исторического производства возможного. 🌟🌟🌟🌟🌟🌟🌟🌟 Автор - Георгий Иванов #Маркс|#Материализм|#Практика|#Культура|#Контркультура

Telegram doesn't show this post on the web. Open it in Telegram to see it.

ГОСУДАРСТВО, КОТОРОГО НЕТ Как возникла идея политического ислама Считается, что ислам особенно тесно связан с политикой, теснее всех прочих религиозных традиций. Иногда утверждается, в т.ч. и отдельными востоковедами, будто ислам в принципе следует рассматривать в качестве политико-правовой системы нежели как религию. Но так ли это? Во-первых, необходимо начать с того, что неплохо бы для начала доказать существование некоего монолитного ислама, характеризующегося набором устойчивых характеристик. Здесь автор вынужден попросить вас не спешить с эмоциональной реакцией, ибо поставленная задача вовсе не столь абсурдна, какой может показаться. Дело в том, что в исламе исторически отсутствует аналог института церкви, а потому некому централизованно выносить вердикты об ортодоксальности или гетеродоксальности каких-либо верований и практик. Это отразилось на поразительном разнообразии интеллектуальных течений: калам (му‘тазилизм, аш‘аризм), тасаввуф (суфизм), исма‘илизм («крайнее» шиитское течение), иллюминационизм (ишракизм), ‘ильм аль-‘ирфан (сходная с суфизмом дисциплина богопознания в исна‘ашаритском шиитском исламе) и др. Право (фикх) тоже оформилось, безусловно, но и оно сложилось в виде различных мазхабов — у одних только суннитов таковых мазхаба сегодня четыре и это только уцелевших, тогда как исторически имел место быть ряд других (джариритский, захиритский, а‘узаитский). Во-вторых, впридачу к многоликой «высокой» мысли на протяжении столетий формировались традиции живой религиозной практики, каковые всегда сложнее и разнообразнее книжной учёности. Данное обстоятельство даёт нам ещё более оснований говорить о множестве «исламов», нежели каком-то однородном исламе, ибо за века сложился поражающий воображение плюриверсум этнографических и территориальных измерений ислама (египетский ислам, суахилийский ислам, индонезийский Islam Nusantara). Во-третьих, сами первоисточники в виде Корана и Сунны практически не содержат прямых установлений политического и/или правового характера. Например, означающее в современном арабском «государство» слово "دولة" встречается в Коране лишь единожды и в совершенно ином значении — «достояние, удел» (см. 59:7). Заметно многочисленнее слова, однокоренные с понятием «халифат», но они всегда указывают на абстрактное наместничество от лица Бога, которое может осуществлять как один человек, так и группа, и даже целый народ. Не менее важно, что в коранических сюжетах такой «халифат» неизменно имеет божественный источник, тогда как появившаяся позднее в суннитском исламе (в первую очередь, благодаря знаменитому шафиитскому учёному аббасидской эпохи Абу-ль-Хасану аль-Маварди) теория халифата отражает скорее «общинный» взгляд на власть; первые халифы, известные как «праведные халифы» (аль-хуляфа’ ар-рашидун), тоже были избраны. В-четвëртых, существовавшие и существующие политические концепции в исламском мире неизменно складывались в конкретных обстоятельствах. Если между теорией халифата аль-Маварди и «добродетельным градом» (аль-мадина аль-фадыля) ещё можно, если постараться, найти какие-то схожие черты, вроде связанного с унаследованной от античности концепции двойственной истины разделения людей на «элиту» (хасса) и «массу» (‘амма), то подходы к политике богословов-реформистов рубежа XIX—XX вв. (аль-Афгани, ‘Абдо, Рида) заметно отличались, ибо они были заняты уже не адаптацией античного наследия и/или наработок доисламских империй (Византия, Персия), но пытались реформировать основы социального бытия современных им мусульманских обществ, дабы те сохранили самостоятельность в условиях доминирования Запада. В общем, можно без особых колебаний согласиться с утверждением исламоведов Андреа Тети и Андреа Мура из их статьи "Islam and Islamism": «В общем, разнообразие интерпретаций ислама и его реальных практик вызывает скептицизм относительно предположения, что существует одна уникальная или неизменная „сущность“ ислама». 🌟🌟🌟🌟🌟🌟🌟🌟 Автор - Юрий Лашхия #Антиэссенциализм| #Ислам| #Политика|#Религия|#Культура

Telegram doesn't show this post on the web. Open it in Telegram to see it.

«Ошибка, состоящая в наблюдении и изучении материи в отрыве от движения, заключается в преувеличении значения факторов неподвижности или равновесия, в сокрытии их ограниченности и подмене ими целого, в превращении отдельного состояния движения во всеобщий закон и в представлении его как абсолютного. Любимое изречение древних метафизических мыслителей Китая: „Небо не меняется, и Дао тоже не меняется“ [изречение Дун Чжуншу (179–104 до н. э.)], — служит выражением этой теории статической Вселенной; и хотя эти мыслители признавали изменения в явлениях природы и общества, они отказывались признавать изменение в их сущности. С их точки зрения, сущность Вселенной и общества оставалась вечно неизменной. Главная причина такого взгляда заключалась в ограниченности их классовой позиции: ведь если бы феодальный класс землевладельцев признал, что сущность Вселенной и общества находится в движении и развивается, то теоретически это было бы равносильно тому, чтобы подписать смертный приговор собственному классу. Философия всех реакционных сил есть теория неподвижности. Революционные классы и народные массы постигли принцип развития мира и потому выступают за преобразование общества и мира — а их философия есть диалектический материализм». — Мао Цзэдун, «Конспекты лекций по диалектическому материализму» (1937), в: Nick Knight (ред.), Mao Zedong on Dialectical Materialism (1990), с. 106–107. #Маоизм|#Марксизм|#Коммунизм|#Даосизм|#Китай|#Религия

О страшной и ужасной проблеме авторитета и авторитаризма, которую не замечают Слово «авторитаризм» сегодня работает примерно как «фашизм»: почти ничего не описывает и почти всё осуждает. Им метят любое жёсткое государство, дисциплину, иерархию, отказ от либеральной процедуры. Чем шире применение, тем беднее содержание. Исчезает сам предмет: кто кому что навязывает, какими средствами и с каким правом. Текст Энгельса «Об авторитете» (1872–1873) до сих пор режет слух. Он написан против тех, кто объявил любой авторитет злом и потребовал его немедленной отмены, и не предполагает читательского комфорта. Что Энгельс называет авторитетом? Авторитет у Энгельса — это навязывание чужой воли, предполагающее подчинение. Вопрос здесь не в приятности слова, а в возможности обойтись без такого отношения при современных условиях производства. Крупная промышленность, транспорт, сложное хозяйство невозможны как сумма изолированных воль. Фабрика подчиняет человека ритму машины, железная дорога требует согласованности во избежание катастрофы, корабль в шторме держится на беспрекословном подчинении одной воле. Над воротами современной индустрии, пишет Энгельс, можно написать: оставьте всякую автономию, вы, входящие сюда. Даже после обобществления средств производства авторитет не исчезает, а меняет форму. Материально-технические условия сами требуют координации. Желать уничтожения авторитета в крупном производстве значит желать уничтожения самого производства. При этом авторитет и автономия относительны, а область их применения меняется вместе с фазами общественного развития. Абсолютизировать один полюс и демонизировать другой означает подменять анализ моральной позой. Революция же выступает самой авторитарной вещью из возможных: это акт, в котором одна часть населения навязывает свою волю другой посредством чрезвычайно авторитарных средств. Энгельс упрекает Парижскую Коммуну как раз за недостаток авторитета, из-за которого победившая сторона теряет результат. Где сегодня прячется настоящий авторитет? Современный язык любит называть авторитарным государство с сильной вертикалью, цензурой и однопартийностью, почти не замечая другую форму принуждения, не требующую приказа в казарменном смысле. Человека можно не расстреливать, а просто лишить доступа к зарплате, а через неё — к базовым благам вроде еды, жилья и медицины. В обществе, где почти всё опосредовано рынком и наймом, увольнение и хроническая ненужность работают как мягкая смертная казнь в рассрочку. Никто не объявляет приговор, просто перестаёт открываться дверь к средствам жизни. Этот авторитет редко называют авторитаризмом. Он выглядит как естественный порядок, эффективность или гибкий рынок труда. У него нет единого кабинета с портретом вождя, зато есть HR, рейтинг, платформа, кредит, аренда и страх остаться без слота в системе. Энгельс требует смотреть не на неприятность слова «подчинение», а на реальные отношения силы. Если человек формально свободен выбирать, но отказ от условий найма означает потерю доступа к абсолютным благам, мы видим господство, принявшее вид добровольности. Почему сравнение так раздражает? Потеря доступа к базовым благам из-за увольнения часто переживается как более тотальное насилие, чем жизнь в обществах, которые привычно клеймят авторитарными (КНДР, Куба, Китай, Вьетнам). Раздражение от такой фразы само по себе диагностично. Либеральный язык заранее решил, где находится авторитет: в партии, армии, цензоре, вожде. Поэтому он замечает запрет на митинг, но игнорирует запрет на существование вне продажи рабочей силы. Государства с жёсткой политической дисциплиной, конечно, не свободны от принуждения, культа, репрессий или бюрократического деспотизма, и Энгельс не зовёт романтизировать власть. Он зовёт перестать притворяться, будто отсутствие видимого деспота равно свободе. Задача состоит в том, чтобы видеть обе формы навязывания воли. В одном случае авторитет концентрирован и назван, в другом — рассеян, приватизирован и маскируется под свободу выбора. Второй часто опаснее для мышления, поскольку не требует признавать себя авторитетом. Авторитет после моральной паники. Пока «авторитаризм» остаётся универсальной бранью, он служит реакции в том смысле, о котором писал Энгельс: сеет путаницу. Любая попытка говорить об организации, дисциплине, длительном проекте или приоритете общего над мгновенным удобством сразу попадает под подозрение, тогда как повседневное право капитала распоряжаться чужой жизнью через найм и долг воспринимается как погода. Без авторитета не существует ни фабрики, ни больницы, ни энергосистемы, ни армии, ни школы, ни революционного перехода, ни устойчивого профсоюза. Вопрос всегда конкретный: чей это авторитет, на чём он основан, к каким целям принуждает, можно ли его отозвать и что происходит с отказывающимися подчиняться. Без ответов на эти вопросы спор об авторитаризме сводится к эстетике власти. Одним нравится мягкий голос рынка, другим — жёсткий голос государства, а материальное содержание принуждения ускользает. Энгельс мешает удобной схеме «автономия равна добру, авторитет — злу» и возвращает анализ к производству, координации, революции и реальным средствам навязывания воли. Самый эффективный авторитет часто не выглядит политическим. Он увольняет, отключает, выселяет, отказывает в страховке, обнуляет рейтинг и называет это отсутствием насилия, оставляя человека «свободным» умирать медленно вне системы. Называть авторитарным только чужое государство и не замечать власть над доступом к жизни означает не антиавторитаризм, а идеологию одной из форм господства. Авторитет никуда не исчезнет, исчезает лишь способность отличать, какой авторитет организует общую жизнь, а какой просто распоряжается чужой уязвимостью. 🌟🌟🌟🌟🌟🌟🌟🌟 Автор - Георгий Иванов #Энгельс| #Авторитет| #Авторитаризм| #Капитализм| #Труд| #Государство|#Марксизм

Южная Луна собирает команду для создания стратегической игры по Ближнему Востоку Мы делаем стратегическую игру, которая позволит моделировать Ближний Восток как комплексную систему. Это будет не очередной wargame с экзотическими декорациями. Нас интересует регион как пространство, где переплетаются государства, религии, социальные группы, экономика, ресурсы, торговые пути и дипломатия. Игрок будет постоянно сталкиваться с вопросом: что произойдёт, если изменить одно условие системы? Что будет, если государство потеряет контроль над периферией, религиозное движение станет политической силой или изменится баланс ресурсов? Если торговый маршрут сместится, внутренняя элита расколется, соседняя держава начнёт вмешиваться, а общество окажется перед выбором между реформой, распадом и мобилизацией? В такой игре история работает как система возможностей, а не как заранее прописанная последовательность событий. Для этого мы собираем команду на стыке истории, политологии, экономики, геймдизайна и визуальной культуры. Нам нужны: — историки, востоковеды и специалисты по Ближнему Востоку; — политологи и международники; — экономисты и специалисты по моделированию; — геймдизайнеры и разработчики; — сценаристы и нарративные дизайнеры; — UI/UX-дизайнеры, художники и арт-директора; — специалисты по картографии и визуализации данных; — композиторы и саунд-дизайнеры. Особенно ценны люди, умеющие превращать академическое знание в игровую механику. Мы не хотим делать энциклопедию в форме игры. Нам нужна модель, через которую игрок начинает понимать работу исторических процессов через собственные решения, ошибки и кризисы. Проект развивается внутри «Южной Луны» — исследовательского и издательского пространства, работающего с историей, цивилизациями и политическим воображением. Для нас эта игра тоже исследование. Мы хотим проверить, может ли игровая механика стать инструментом исторического мышления. Сейчас мы ищем первое ядро команды, чтобы собрать концепцию, определить игровой цикл, историческую модель и сделать прототип. В письме расскажите, что вы умеете делать, что вам интересно в теме Ближнего Востока и какой вклад вы хотели бы внести. Пишите в личные сообщения ЮЛ или на почту: SOUTHMOON.OFFICIAL@proton.me . Даже если у вас нет большого опыта в геймдеве, но есть сильная экспертиза, идея или конкретный навык — мы будем рады пообщаться. Мы ищем не исполнителей для закрытия отдельных задач, а соавторов, с которыми можно придумать и построить эту игру. 🌟🌟🌟🌟🌟🌟🌟🌟 Редакция «Южной Луны» длинный взгляд · политика воображения · собственный язык. #ЮжнаяЛуна| #Геймдев| #Геймдизайн| #Стратегия| #СтратегическаяИгра| #БлижнийВосток| #История|#Востоковедение| #Политология| #ИщемКоманду

«Южная Луна» за время своего существования несколько раз изменила масштаб. Она начиналась как востоковедческий и культурно-просветительский проект. Затем появились литература, контркультура, политика, история, религия, искусство, хоррор, философия, «политика воображения», и в какой-то момент стало очевидно, что это уже не набор отдельных интересов. За разными темами стоял один и тот же вопрос: как человек создаёт образ мира и что происходит потом с этим образом. Как образ превращается в миф, миф в картину мира, картина мира в коллектив, коллектив в институт, институт в цивилизационную форму. Сегодня мы уже не стали бы определять «Южную Луну» просто как медиа о культуре, Востоке или альтернативной мысли. ЮЛ постепенно эволюционировала в исследовательскую коллегию о формах и производстве образов. Нас интересует, как возникают культурные, политические, религиозные и художественные формы, как они организуют человеческое восприятие, как переживают века, меняют свои значения, вступают в конфликт друг с другом и иногда возвращаются в совершенно новом облике. Отсюда естественное соседство в ЮЛ Босха и Мао, китайского канона и авангарда, революционных учебников и фантастики, политического мифа и хоррора. На уровне отдельных дисциплин это может выглядеть как разброс. На уровне метода это один предмет: образ как способ сделать мир мыслимым, форма как способ сделать образ действующим. «Южная Луна» будет всё дальше развивать эту оптику. Нам уже недостаточно просто собирать интересные материалы. Нам интересно понимать механизмы их производства, сравнивать разные исторические формы, обнаруживать между ними неожиданные связи и создавать собственный язык для их описания. Следующий этап ЮЛ — сужение предмета. Исследование форм, образов, того, как люди воображают возможное и как это воображение начинает менять саму реальность. Чем дальше мы идём, тем точнее должен становиться предмет. Похоже, «Южная Луна» только начинает становиться тем, чем она изначально хотела быть. 🌟🌟🌟🌟🌟🌟🌟🌟 Редакция «Южной Луны» длинный взгляд · политика воображения · собственный язык. #Политика|#Воображение|#Философия|#Культура

Telegram doesn't show this post on the web. Open it in Telegram to see it.

Чучхе и политика воображения Здесь обнаруживается любопытная связь с тем, что мы называем политикой воображения. В мемуарах Ким Ир Сен прямо связывает революцию с мечтой о будущем: революционное действие начинается не только с отрицания существующего, но и с образом новой жизни, который ещё предстоит осуществить. Именно в этом смысле революционный оптимизм можно рассматривать как особую политическую функцию воображения: будущее сначала должно стать мыслимым, чтобы затем стать предметом действия. Разумеется, сама чучхейская система имеет гораздо более широкий и специфический политико-идеологический контекст. Но этот тезис интересен сам по себе: борьба без образа будущего рискует остаться одной лишь реакцией на настоящее. #КНДР|#Чучхе|#Марксизм|#Коммунизм|#Революция