Невероятная фраза. Бродский пишет о любви, которая, по сути, в своей чрезмерности равна абсолютному отказу от спасения. Получается, что плата за сверхлюбовь — это сверхутрата; возлюбленная дальше от него, чем сама бесконечность, но ведь и от Бога он бесконечно далек: «дальше, чем от них обоих» — вовсе не значит, что он ближе к ним обоим.
KOROSTELEVA
«Есть только явь и свет» Для связи: @AnastasiyaAthanasia Поэт, религиовед
-
edited -

Иосиф Бродский Я любил тебя больше, чем ангелов и самого, и поэтому дальше теперь от тебя, чем от них обоих.
-



Юлия обнаружила невероятный храм Спаса Нерукотворного Образа в Клязьме. Сошлись на мнении, что по духу он чрезвычайно схож с Марфо-Мариинской обителью.
-



+1
Читаем Гомбриха🌿 Одна из лучших программных книг по истории искусств.
-



+6
К посещению выставки прилагался билет на сквозную экспозицию, которая также нас приятно поразила. Я ничего раньше не слышала о художнике. Елена Комарова, «Краски времени». В рамках данной экспозиции художник работает с эпохой Ивана Грозного. Но что поразительно: изображение непривычно светлое. Вместо тяжелого русского Средневековья, к которому мы привыкли по литературе и фильмам, перед нами предстает ясный, пронизанный воздухом и золотым сиянием мир. Конечно, довольно миниатюрный, декоративный, но эта декоративность будто к месту. Цикл «Летописи» — это абсолютно современное, авторское осмысление Лицевого летописного свода. То, как автор работает с золотом впечатляет. Она использует сложную технику твореного золота, прописывая тончайшие лучи, орнаменты и детали (ассист). Из-за этого золото в ее работах деликатно мерцает, отсылая к образу нетварного света (от лат. assisto — «стоять рядом, присутствовать», т.е. сама техника предполагает, что золото, которое штрихами наносится на изображение, отсылает нас к фаворскому свету). Вот как надо изображать русскую идею!
-



+1
Как у Васнецова, так и у Нестерова — удивительно изящные духовные образы. Они ведь вместе работали над росписями шедеврального Владимирского собора в Киеве, но при этом Нестеров нашел совершенно особый путь. Так религиозные сюжеты уже никто не способен изобразить. Навсегда утрачена преемственность, потерян тот исторический и философский контекст, в котором эти произведения творились — ушла эпоха.
-



+2
Картины Нестерова прилагаю 🤩 Они такие, конечно, очень лунные. Нестеров вообще «человек лунного света», что мне вообще-то не очень нравится. Но с другой стороны, как тонко он чувствует тишину!
-



+4
Бродили с Юлией Горноскуль по следам прошлого века. Маршрут получился удачный. И Флоренский, и Нестеров, с которыми и был связан наш визит в Сергиев Посад, были тесно связаны при жизни: причём именно там Нестеров написал портрет философа. Музей Флоренского содержит массу предметов из его жизни. Здесь видны рукописи, личные вещи и чертежи; дизайн экспозиции весьма приятный. Конечно, чего там только нет! Я довольно прохладно отношусь к русской философии, но было время, когда я внимательно читала Флоренского. Но это не философия, а скорее поэзия или публицистика, или литература... Также в Посадском музее-заповеднике сейчас проходит выставка Нестерова (портрет Флоренского там отсутствует, зато есть Ильин). Очень советую доехать и увидеть всё это вживую. Нестеров пробудет там до 13 сентября, а что касается музея Флоренского, то лучше связаться с хранителями заранее — он пока работает в кулуарном режиме, но готовится к полноценному открытию.
-
repost
"В Брянске продолжается скандал со снесенным домом, где работал великий русский философ Василий Розанов. Мэрия города заявила, что поскольку дом не был включен в список культурного наследия, то «при сносе дома историко-культурное наследие Брянска не пострадало». Все, что осталось от дома, где работал Розанов – это памятная доска об этом факте, которая была повешена на здание в 2000 году. Оную доску районная администрация обещает бережно хранить. Напомним, что ранее во время работ по сносу дома Розанова рухнул экскаватор." (PhilosophyToday)
-
Хуан Рамон Хименес Я не я. Это кто-то иной, с кем иду и кого я не вижу и порой почти различаю, а порой совсем забываю. Кто смолкает, когда суесловлю, кто прощает, когда ненавижу, кто ступает, когда отступаюсь, и кто устоит, когда я упаду. Перевод А. Гелескула
-
repost
Когда Нарцисс погиб, нимфы леса — дриады — заметили, что пресная вода в ручье сделалась от слёз солёной. — О чём ты плачешь? — спросили у него дриады. — Я оплакиваю Нарцисса, — отвечал ручей. — Неудивительно, — сказали дриады. — В конце концов, мы ведь всегда бежали за ним вслед, когда он проходил по лесу, а ты — единственный, кто видел его красоту вблизи. — А он был красив? — спросил тогда ручей. — Да кто же лучше тебя может судить об этом? — удивились лесные нимфы. — Не на твоём ли берегу, склонившись не над твоими ли водами, проводил он дни? Ручей долго молчал и наконец ответил: — Я плачу по Нарциссу, хотя никогда не понимал, что он — прекрасен. Я плачу потому, что всякий раз, когда он опускался на мой берег и склонялся над моими водами, в глубине его глаз отражалась моя красота. __________ Притча "Нарцисс" от Оскара Уайльда
-
как прост и чист был воздух детства. в нем плыл серебряный покой. от мира не искали бегства, его мы трогали рукой. теперь внутри — сплошные птицы, которым тесно в голове. чужие имена и лица шумят, как ветер в рукаве. я так устала. (шепчу на ухо). прижмись. укрой меня от слов. пусть снова станет ясно, сухо на дне моих забытых снов.
-
Остров время ветшает, выцветшее в года. наяву его нет. ни дома. ни даже следа. а во сне — это остров. он чудом держится на плаву. и моя береза роняет тень на траву. трава там такая — уйти с головой, потонуть. закрыть глаза. а в поле — подсолнухов желтый путь. они не умеют гаснуть. они не дают уснуть, горят и горят, желтые. Их не вернуть. там наши родные. и мама с папой — совсем молодые. ни страха. ни тяжести. всё как в первый раз. дома давно нет в помине. воздух и доски пустые. а во сне это остров. и остров спасает нас.
-
То есть, отвечая на ваш вопрос: просто сводить Одина и Зевса к одному и тому же Богу, просто с разными именами нельзя. Это уникальные Боги, неразрывно связанные со своими народами, их ландшафтом и их судьбой. Но при этом, на самой высшей и далекой точке все они структурно будут отражать один Первопринцип. Вот, например, я лично люблю экстатических божеств плодородия, богов третьей функции (богов прочих функций я буквально опасаюсь, они кажутся мне отличными по моей природе) — Фрейра, Фрейю, Диониса, Афродиту, Бальдра, Персефону (и сюда же можно смело добавить Кернунна, или Велеса, или Хатхор), но я отдаю себе отчет в том, что они принципиально разные — что греческая Афродита — это совершенно не скандинавская Фрейя (хотя в качестве изящной фигуры речи, чтобы создать метафорический мост, я и могу назвать Фрейю «северной Афродитой»). Афродита — это даже не Венера, как и Диана — не является Артемидой (хотя здесь очень близко). В той же скальдической поэзии есть кеннинги, где имя одного бога становится универсальным структурным маркером, через который описывается другой бог, дух или человек. Имена богов преломляются, и чтобы это прояснить приведу пять скальдических кеннингов: 1. Самого Одина часто называют Hangatýr («Тюр повешенных»), используя имя бога войны Тюра (прежнего верховного Бога до Одина) как синоним слова «Бог»; 2. Обычного, земного воина скальды именуют Böðvar Baldr («Бальдр битвы»); 3. Того же воина могут назвать Sverða Freyr («Фрейр мечей»); 4. Деву-воительницу, валькирию, описывают как Vápna Þrúðr («Труд [дочь Тора] оружия»); 5. А благородную женщину называют Auðar Gefn («Гевн [одно из сакральных имен Фрейи] богатства»). Все это нужно нам для того, чтобы увидеть, что несмотря на уникальность каждого божества в культе, на уровне мифопоэтики они начинают отражаться друг в друге, что позволяет нам концептуально замкнуть цикл опять же на Едином — боги уникальны в своем проявлении, но универсальны в своем первоисточнике. В этом смысле традиционализм для «неофитов» таит в себе колоссальную опасность скатывания в синкретизм (наивную попытку свалить разных богов, ритуалы или практики в одну эзотерическую кучу, с ориентацией на личную вкусовщину), который традиционалистами как раз осуждается. Для наглядной иллюстрации различий между традиционализмом и синкретизмом целесообразно обратиться к оптической метафоре, которую любил и Генон и Кумарасвами. Подобно тому, как чистый белый свет, проходя сквозь призму, преломляется в спектр, так и Абсолют в историческом измерении (и, что важно, по мере фатального отдаления человечества от Золотого века) раскрывается через ряд аутентичных, строгих и абсолютно независимых традиций и Пантеонов. Синий луч не является красным, они сущностно разные, но согласно традиционалистскому подходу, возвращение к изначальному единству возможно лишь при последовательном продвижении по одному выбранному лучу (то есть исключительно внутри одной конкретной сакральной формы, не перескакивая с ветки на ветку). В оптике этот принцип отражается в том, что лишь обратное схождение всех этих разобщенных спектральных лучей в единой фокусной точке вновь образует чистый белый свет. В свою очередь, нью-эйдж пытается объединить элементы принципиально разных верований на внешнем, экзотерическом уровне, игнорируя их внутреннюю структуру и метафизическую вертикаль (когда речь идет о принципиально несмешиваемых вещах). Об этом уже никто не писал, но эта аналогия кажется мне логичной. Такое сведение сложнейших систем к набору произвольно заимствованных элементов (возьмем немного йоги, добавим руны, приправим суфизмом, астрологией и картами таро) подобно механическому смешению плотных пигментных красок на палитре. Если синтез нематериальных световых лучей дает белый цвет, то физическое смешение всех красок спектра закономерно приводит к образованию оптически нейтрального, грязного оттенка, уничтожая красоту каждого отдельного цвета. Аналогичным образом, синкретический подход не приближает нас к универсальной истине, а ведет лишь к утрате первоначальных смыслов, к упрощению и размыванию границ самих традиций. Так что, отвечая на ваш вопрос: Боги, безусловно, уникальны, но они уникальны именно как маски (или лики) относительно Единого, непознаваемого Первопринципа. Очень может быть, что за всем этим скрывается одна Бездна, но чтобы познать её, нужно принять правила игры одной конкретной маски. И в сущности, всё это вновь сводится к вечному платонизму и интуиции Гераклита Эфесского: «Выслушав не меня, но Логос, мудро согласиться, что всё едино» (Hen panta einai). Задать вопрос: https://t.me/questianonbot?start=1622707715
-
Но теперь возвращаюсь к заданному вопросу: как соотносятся разные пантеоны богов? Являются ли они одним и тем же, или у каждого народа свои уникальные лики? У Евгения Нечкасова есть ряд потрясающих метафор, описывающих эти процессы. Вот одна из них — моя любимая: Пантеон Божеств есть круг масок, которые невыразимая и неведомая Божественность примеряет на себя и, выбирая какую-либо, абсолютно достоверным и полноценным образом становится им, конкретным Божеством и его мифосом, который фасцинирует народы и отдельные союзы эпоптов. Люди взирают на маски Божеств и надевают их. Божественное так же взирает на свои маски, но, в отличие от человека, оно надевает их не на своё «лицо», а на всё внешнее вокруг, одномоментно создавая это внешнее и оставляя центр пустым. Отчасти это схоже с представлением о манифестации Божества во внешний мир, в котором оно про-являет (ποίησις) себя и отражается в виде природы, традиций, языка и людей, что взывают, молят и славят его. Тогда Божества суть взгляды бытия на самоё себя в различных мифо-творящих, манифестирующих проявлениях. Отсюда можно перейти к тому, что всё сущее-в-целом (seiende-im-Ganze; вселенная, тотальное всё) в свете монистической онтотеологии, выстроенной отталкиваясь от любого известного Божества, есть проявление той или иной маски. Мир, природа и мы сами есть маска, повёрнутая к нам лицом, — это лики и загадки Божества как проявленного мира; но эта вселенская маска висит поверх пустоты Ничто. В русском фольклоре есть прекрасная загадка «без лица в личине», ответ на которую рекурсивен — это «загадка». Маской, скрывающе-раскрывающей игрой, будет, напри-мер, и вера-уверенность в различие атмана и Брахмана. Метафора материи и Майи как покрывала обретает театральное измерение не только занавеса, но и укрывающей самость ткани. Одновременно с этим всё наброшенное поверх Ничто сущее с его филигранно вырезанными узорами природ, судеб людей и народов ненароком указует на него же, как зеркало. Возвращаясь к образу отражающей маски на таком онтотеологическом и метафизическом уровне, если мы будем двигаться от внешней «объективной природы» к её «субъективному» источнику-центру, то там мы снова обнаружим лишь её отражение. В лучшем случае мы поймем, что это отражение есть именно отражение на чём-то, и тогда мы будем иметь дело с фигурой Божества, укрытого миром и в мире. На этом все традиции и религии останавливаются, говоря о верховном Божестве-отце либо о Божественной матери, их роде и людях как потомках. Свет славы Божества затмевает догадку о маскарадном харак-тере всего сущего, даже если оно разворачивается как полноценно достоверный, настоящий драматизм внутри мира. И когда маска снимается, — тогда мир исчезает буквально. Страх смерти есть страх маски, которую снимает Божество, чтобы поставить её перед собой и посмотреть (теорезис-театрон) в её пустые глазницы, где раньше были его глаза. И человек, глядя в пустые глазницы маски, видит в них самого себя как из-глубины-себя-созерцающее-Божество. Евгений Нечкасов. К Другому мифу Далее приведу свою метафору. Представим звезду на Севере Полюса; относительно этой звёзды мы видим, как восходят цивилизации. Поскольку каждый этнос находится в своем уникальном географическом, историческом и духовном ландшафте, то и относится к этой звезде по-разному. Следовательно, он имеет и разные метафизические координаты, и разные преломления Истины. Здесь срабатывает герметический принцип «что наверху, то и внизу». Боги конкретного народа уникальны, потому что сам народ является земным проявлением этого конкретного божественного лика. Так, в античной, греко-римской традиции Солнце имеет мужскую природу (Аполлон, Гелиос), а Луна — женскую (Селена, Диана). Однако в германо-скандинавской традиции мы видим инверсию: Солнце — это Фрау Сунна (Соль), а Луна — мужское божество — месяц Мани. То же мы видим в синтоизме, где верховное божество Солнца — богиня Аматэрасу (её имя дословно переводится как «великое божество, озаряющее небеса») — верховная прародительница императорского рода, а Луны — её брат Цукуёми (яп. «Читающий луну» или, по одной из версий «Дух, призывающий луну») — управитель приливов и отливов. Как мы видим из примера выше, различаются как стихийные ориентации, так и их базисы: если в эллинской натурфилософии мы оперируем четырьмя стихиями (огонь, вода, земля, воздух), то китайская система У-син выделяет пять элементов совершенно иного порядка (дерево, огонь, земля, металл, вода). В индуизме же пятым, фундаментальным элементом выступает Акаша (эфир/пространство/всепроникающая субстанция). Если пойти дальше, то эта же логика касается и ветров — ветра в разных традициях дуют из совершенно разных онтологических пространств (тут я скромно напомню своё стихотворение, посвященное ветрам). Для греков, например, северный ветер (Борей) — это стихия, приносящая стужу, зиму и смерть, тогда как в Египте именно северный ветер, дующий с моря, мыслится животворящим, а вот южный хамсин связан с яростью и карой, пришедшей из пустыни. Сакральная география тоже меняется, подчиняясь внутренней логике конкретного мифоса. Для египтян Запад (Аменти, земля запада или земля, поглотившая солнце) — это царство мертвых, куда каждый вечер спускается закатная барка Ра и где правит Осирис; а вот Восток мыслится здесь как место вечного возрождения. Поскольку с Востока восходит солнце, египтяне нередко помещали там и Поля Иалу. В христианстве мы видим такую же ориентацию: «Иисусе Христе, пришедше на запад солнца, видевше свет вечерний». А в кельтской традиции смерть и перерождение уводят на Север — откуда некогда прибыли божественные Племена богини Дану (Туата Де Дананн), принеся с собой магические артефакты, — или далеко за море, на незримые острова блаженных, скрытые в тумане, такие как Тир на Ног (Земля Юности) или Авалон. В индоарийской же традиции мы обнаруживаем совершенно иную картину: Юг здесь считается зловещим, темным направлением, обителью предков и царством бога смерти Ямы, тогда как Север — это абсолютный сакральный полюс, священные Гималаи, обитель Шивы и земная проекция незримой горы Меру, духовной оси вселенной. Китайская сакральная топография (фэншуй) и вовсе оперирует не четырьмя, а пятью направлениями, где главная точка сборки — это надир — неподвижная и равновесная точка, резиденция Императора, связующего Небо и Землю. Если мы посмотрим на понятие Axis Mundi, то и оно довольно вариативно: в германоскандинавской традиции — это исполинский ясень Иггдрасиль («древо, омытое влагою мутной»), чьи корни уходят в темные бездны Хельхейма, а крона держит Асгард; для эллинов — вершина Олимпа или пуп Земли (Омфал) в Дельфах; для алтайских шаманов — Мировое Древо, пронзающее Верхний, Средний и Нижний миры. Здесь разночтения относительно самой концепции наличия вертикальной оси невелики, но при этом каждый народ буквально живет в своем собственном, уникальном сакральном космосе, и эта Ось имеет совершенно различные очертания. Горы, реки и стороны света — это метафизические координаты, отражающие лицо своего мифа.
-
В христианстве есть свои точки приближения, сближения с традиционализмом (кроме различных форм unio mystica), например, когда — ссылаясь на послания апостола Павла (Рим. 2:14-15) или же концепцию семенного логоса Юстина Философа — считается, что после смерти нехристиан будут судить по закону совести или по естественному нравственному закону (но где этот естественный нравственный закон? Нравственный закон не всеобщий, не столь незыблим, как кантовское звездное небо над головой. Что такое томистский Lex Naturalis перед этнографическими данными, которые были открыты по существу только в XX веке? Мечты одного, как говорила Маргарет Мид, чтобы подчеркнуть эту мысль — хотя, полагаю, это высказывание переносимо на любой контекст, в том числе, межличностных отношений — это кошмары другого), но это лишь богословский компромисс с совестью — иначе как можно жить с мыслью, что огромная часть человечества, нехристианская (включая благородных язычников античности и востока, а также множественные племена, которые знать не знали о цивилизованном мире с его правилами нравственности), будет обречена на вечные муки? Этика не мой конек, но это кажется мне жестоким и несовместимым с абсолютным милосердием Бога, как и кара за мелкие, банальные человеческие грехи, обрекающая человека на несоизмеримо большие муки посмертно, отрицая тем самым всякую пропорциональность справедливости. Я думаю, Бог справедливее и милосерднее, и не случайно идеи апокатастасиса, так часто волнуют наши умы, несмотря на посмертное осуждение Оригена. Но, кстати, считаю нужным прояснить, что сам апокатастасис — это теологумен, а не ересь, как некоторые привыкли считать. Это учение не отрицается Церковью, но при этом оно и не принято как догмат. Также можно, конечно, трактовать евангельское Слоов о том, что «В доме Отца Моего обителей много» (Ин. 14:2), и в традиционалистском ключе — как это делал, например, Шуон обосновывая концепцию трансцендентного единства религий, подразумевая под «обителями» разные сакральные традиции. Но это уже будет, скажем, не вполне ортодоксальное прочтение (к тому же сам Шуон со своими, вероятно, оргиями и небесными женами, личность, скажем прямо, сомнительная), которое ценой опять же эзотерического компромисса позволит нам совместить традиционализм с христианством (но зачем его совмещать — это уже вопрос личной веры и вопрос личного риска каждого). Есть также идея (теория прамонотеизма) о том, что после грехопадения и Вавилонского смешения языков человечество раскололось на множество народов и исказило изначальное Откровение об истинном Боге, после чего вновь во всей полноте обрело это во Христе — очень может быть, но это недоказуемо, для этого нужна вера, феноменальная для современного секулярного мира — мы же люди в целом «светские» (т.е. опять же, язычники, как сказал бы Кьеркегор), и у нас, даже у традиционалистов, такой веры зачастую нет. И если держимся теории прамонотеизма в рамках традиционализма, то мы делаем опять же крен в сторону христианства от традиционализма, потому что признаем эксклюзивную исключительность именно иудео-христианской парадигмы, которая исторически в общем-то и так господствует, нарушая равноценность лучей Примордиальной Традиции в общем культурном поле. Следовательно, последовательный традиционалист (что доказывалось на примере Эволы или Nouvelle Droite, Алена де Бенуа) — это язычник. И он язычник онтологически, даже если формально он не реконструирует мифы, не проводит обряды во славу забытых Богов, не режет быков и не осуществляет кровавые гекатомбы, как в гомеровские времена. Язычество, о котором я говорю, — это не фольклорные атрибуты, но особый способ предстояния перед бытием.
-
🌿🎭🤩🤩🤩🤩🤩🤩🎭🌿 👉Здравствуйте! Извиняюсь, если вопрос звучит причудливо, но, всё-же, хотел бы его задать: как в традиционализме друг с другом соотносятся различные пантеоны Богов (в том числе схожих друг с другом) в традиционных религиях народов мира и соответствующие им космогонические мифы (которые, несмотря на распостранённость темы жертвоприношения, тоже довольно разные)? Являются ли они различными формами одних и тех же сущностей, или же каждый пантеон действительно представляет собою группу уникальных Богов, связанных со своими народами по герметическому принципу «что вверху, то и внизу»? (P.S: Написал «в традиционализме», т.к хотел бы рассмотреть этот вопрос именно с позиции веры в Богов, а не материалистического их отрицания) 👉Здравствуйте! Потрясающий вопрос. Спасибо! Со мной горячо спорят, но я пришла к выводу, что традиционализм — это и есть язычество и неязыческим быть не может (из этого не следует, однако, что он должен или может быть неоязыческим). Понятие «язычество» можно понимать по-разному: в строго религиоведческом ключе, когда под ним разумеют любое неавраамическое, а шире — не христианское (у Шекспира язычники — это и мусульмане тоже) верование, говорение на иных языках (как системе миропонимания), не родственных христианской вере, иначе — человек «из чужого народа», «иноплеменник»; с другой стороны язычество — это очень широкая парадигма мысли. С этой точки зрения языческим может быть всё что угодно — футбол, рок-концерт, театр, плетение женских волос, бытовой гедонизм — как рудиментарные проявления тех же языческих культов в современном мире. Здесь же язычество понимается как такая парадигма, в которой время тяготеет к циклу, проблемам пола, магии, а также всевозможным практикам, связанным с управлением реальностью, игровой парадигмой и тому подобными вещами. Да и сама философия — это язычество. Тезис радикальный, но логичный, если учитывать, что на смену философии пришла теология, поставившая затем философию во служение, и тем самым понизив её в ранге (вспомним, что Августин пишет, что если бы он читал только неоплатоников, то имел бы две опасности: отойти от христианства и поверить, что философия может дать душе то же, что и Писание). Вспомним, что писал о себе Элиаде: В целом главная трагедия моей жизни может быть сведена к следующей формуле: я язычник - совершенный, классический язычник - пытающийся быть христианином. Для меня космические ритмы, символы, знаки, магия, сексуальность гораздо более насущны, более непосредственны, чем проблема спасения. Я посвятил лучшую часть себя этой проблеме, но даже на один шаг не приблизился к её решению. Мирча Элиаде, Португальский дневник, 5 сентября 1942 г. Относительно этого высказывания мнения разнятся. С одной стороны, Александр Бовдунов в своей последней книге «Экзистенциальная философия Мирчи Элиаде: наука, религия, культура, политика» справедливо замечает, что самим этим вопросом — экзистенциальной драмой несовпадения и тоской по нерешенной проблеме спасения — может задаваться только христианин. Язычество не знает ни идеи линейного спасения, ни чувства вины за погруженность в телесное и природное; оно естественным образом живет живой жизнью (простите за тавталогию). Исходя из этого, Бовдунов считает, что правильнее было бы сказать, что Элиаде по своей структуре все-таки был православным христианином, просто не был воцерковленным. Я очень уважаю подход Александра Леонидовича и соглашаюсь с этим, но только отчасти. Всё это можно интерпретировать с другой точки зрения и совершенно иначе. Если формально Элиаде и рефлексирует как христианин (задавая христианскую рамку вопроса), то онтологически он всё же пребывает в языческом смысловом поле и захватывает его именно оно. Конечно, иногда кажется, что все намного проще (вернее, есть соблазн упростить): христианин — это тот, кто исповедует Христа, а все остальные язычники (ещё проще сводить язычество к многобожию), и если традиционалист исповедует Христа — то он христианин. Эта мысль кажется привлекательной в своей простоте, но она наивна. «Язычество» пронизывает собой все — это и есть сама стихия жизни. Об этом блестяще пишет Кьеркегор в «Заключительном ненаучном послесловии к философским крохам». Для него язычество — это в первую очередь онтологическое состояние, при котором вечность мыслится как нечто уже имманентно присущее человеку и миру (как в учении о припоминании-анамнезисе). Язычество, по Кьеркегору, — это естественное растворение в мировом порядке, где нет радикального разрыва между я и не я. Этому он противопоставляет то, что видит как истинное христианство, которое есть абсолютный, невыносимый Парадокс: непостижимое вторжение Вечности во время, требующее отнюдь не созерцания гармоничных космических циклов, жреческой парадигмы, а экзистенциального прыжка веры над бездной. В этом смысле любой традиционализм — это глубоко языческий проект и жреческий. Об этом же пишет и Гейдар Джемаль (опустим его радикальные исламистские взгляды и даже некоторую конспирологию, которая иногда у него наблюдается, и посмотрим на него как на философа). Для Джемаля традиционализм (особенно генонизм, см. его полемику с Геноном) — это предельная форма жреческого культа Бытия, религия Великой Матери, тотальный онтологический оптимизм, который обожествляет Космос, его иерархии и законы. Джемаль называет всю высокую метафизику высшей формой язычества (ширка), поскольку истинный монотеизм (профетизм) в его понимании — это абсолютное «Нет» всему сущему, тотальный теологический бунт трансцендентного Духа (Совершенно Иного) против имманентной иллюзии вселенной. Если традиционалист (как язычник) ищет гармонию с миром, вписывая себя в его сакральные ритмы, то чистый монотеист джемалевского толка видит в мироздании тюрьму Демиурга (узнаете гносицизм?), которую нужно метафизически преодолеть. Я в той или иной мере считаю их главными оппонентами традиционализма (причем Кьеркегор был его оппонентом ещё до зарождения традиционализма как такового), а также считаю, что они дают понять что язычество не исчерпывается многобожием и пантеизмом. В честных философских исканиях они обнажают имманентное ядро традиционализма, противопоставляя ему некую радикальную трансцендентность. Им я, по сути, не могу ничего возразить, но и согласиться я с ними тоже не могу. Однако просто как-то отрицать сложность и глубину их мысли, отмахнувшись от нее как это делают некоторые из традиционалистского лагеря (ой, да почти все, если честно!), было бы философски недобросовестно. Наталья Мелентьева говорила, что хотела по-настоящему разобраться в мысли Гейдара Джемаля, и мне кажется, что её понимание (конечно, глобально не мне судить), глубже всех прочих, что я читала: в книге «По ту сторону неба без звезд» советую прочитать статью. О чем я говорю? Я говорю о том, что монотеизм не может принять некоторые фундаментальные, радикальные аспекты традиционализма, позаимствованные из древних учений: Примордиальная Традиция, если воспринимать её буквально, а не как единство языка традиции, как предлагает делать это Дугин, будет неприемлема для христианства, для которого Бог — это Личность, личный Абсолют, которому человек может сказать Ты с позиции Я. В религиях откровения мы видим примат Единственного над Единым. Единое (τὸ Ἕν в неоплатонизме) — это абсолютная полнота бытия, исток, из которого эманирует множественность (боги, духи, миры). Множественное не противоречит Единому, а является его прямым раскрытием в динамическом процессе движения триады монэ-пребывание (μονη), проодос-исхождение (προοδος), эпистрофе-восхождение (επιστροφη). А Единственное монотеизма — это эксклюзивный, ревнивый Абсолют, который отрицает множественность, вынося себя за скобки сотворенного мира. Единственное не терпит других Богов, тогда как Единое само проявляется через их сонм.
-
repost
COMING SOON from PRAV Publishing: Passages: Studies in Traditionalism and Traditions — Volume III Edited by Jafe Arnold, Evgeny Nechkasov, and Luca Siniscalco Featuring essays by Evgeny Nechkasov, Maxim Makovchik, Alexander Dugin, Tamás Bencze, Arthur Versluis, Anastasia Korosteleva, Ivan Malikov, Ilya Alexandrov, Andrea Scarabelli, Róbert Horváth, Dmitry Moiseev, Sergei Zhigalkin, Collin Cleary, Luca Siniscalco
-
repost
Чумбы, второй выпуск "Почему Грустно?" - наша беседа с прекрасной Лизой Волгиной, уже в сети! Мы поговорили о цели творчества, красоте, совершенстве, семье и вложенных смыслах. Информацию о стриме с РЕЗУЛЬТАТАМИ КОНКУРСА Я РАЗМЕЩУ ТУТ, В КАНАЛЕ. Автор проекта и интервьюер - Artem_DVM Гость - художница акварелистка Лиза Волгина Организация съемок, операторская работа и монтаж - Снял - Сваял Музыка заставки - Dot&Comma - Heretics (Alexandr Zabolotsky piano/minimal edit) Эмблемы канала и "Почему грустно?" - Екатерина Zelladiel Превью - Евгения Филина (инст, тг, вк - @vedenia)
-
repost
Беседа «Зачем нужен традиционализм, подводные камни при чтении Генона» На канале «Кроличья нора» совместно с каналом редактора «Минского корпуса Рене Генона» опубликована запись беседы «Зачем нужен традиционализм, подводные камни при чтении Генона. Беседа с Максимом Маковчиком». В беседе мы обсудили вопрос о ценности работ Генона, о делении общества на варны, о ценности индуизма для современных исследователей традиционного знания и другие вопросы. Если такой формат беседы окажется для вас интересным — это будет стимулом к записи серии бесед/подкастов. Приглашаем к просмотру и комментариям. Таймкоды в комментарии.
- Older posts