кириенков

Майкл Империоли, Тимоти Шаламе и Джейкоб Элорди — это, конечно, хорошо, но лучшее камео в «Истории бетона» Джона Уилсона принадлежит Тиму Робинсону

Дики Гринлиф в «Рипли» Ян Флеминг в «Операции "Мясной фарш"» Федор Достоевский в «Идиотах» Фрэнки Купер в новом сезоне «Гангстерленда», который в джеймс-бондовском смокинге выдает что-то в духе незабвенного Сильвы из «Скайфолла» Есть ли хоть какие-то сомнения, что Люциус Малфой в исполнении Джонни Флинна — это наверняка peak и потенциально лучшая часть перезапуска «Гарри Поттера»?

Не стало Питера Медака — крутейшего жанрового режиссёра, который широкому зрителю известен как постановщик топовых сериалов (от «Прослушки» до «Во все тяжкие»), но эстеты, которые застали его полнометражную прайм-эру в восьмидесятые и девяностые, ценят и помнят его за «Перебежчика» (один из любимых хорроров Мартина Скорсезе) и отъехавший неонуар «Ромео, истекающий кровью» с Гэри Олдманом и Леной Улин. Очень рекомендую последний — это буквально квинтэссенция 1990-х: fuck, eeeeh.

Дмитрий Безуглов обратил внимание на удивительное совпадение: позавчера скончался Питер Медак — среди прочего, режиссер того самого Nabokov on Kafka, из которого я взял кадр для предыдущего поста

​​Лев Данилкин в одном интервью описывал свой идеальный Хогвартс с умопомрачительным — не уверен, что он подписался бы под ним десять лет спустя — набором предметов и преподавателей. Мои вкусы гораздо конвенциональнее, и, думаю, понятно, кем была бы укомплектована моя кафедра словесности: мне посчастливилось сопроводить блербом перевод «Купания в пруду под дождем»; я высоко ставлю зебальдовский Campo Santo и сборник литературоведческих эссе Кутзее и нахожу проницательными наблюдения Батуман и Гроскоп; наконец выпала возможность напомнить, за что мы любим три тома набоковских лекций, которые теперь доступны на русском в самом полном виде

​​С неожиданным интересом перечитал «И восходит солнце»

​​сделал свой выбор полтора года назад и не вижу причин от него отказываться. ждать осталось совсем немного

«Фонари» закончились несколько в духе четвертого сезона «Настоящего детектива», по-жолковски говоря, оказались его инвариантом (пара детективов, черный и белый, которые расследуют убийство мужчины, обнаруживают, что его совершила женщина, — и, понимающе пожав плечами, расходятся каждый своей дорогой); собственно, один из создателей Lanterns Крис Мэнди в свое время работал над «Страной ночи». Отрадно, впрочем, что история Хэла, Джона и Керри (динамический дуэт с самого начала был трио) лишена какой бы то ни было дидактики: напротив, главный его сюжет — сбой программы, аномальное вторжение эмпатии туда, где обычно царствуют расчет, дисциплина и насилие. Когда под конец Джон просит Гая передать Стражам послание «слово в слово», читатель ждет уж рифмы «будьте вы прокляты», — а он внезапно говорит про сердце. Мне совсем не понравился новый «Супермен» с его интонационными перепадами и скверным, как сейчас отчего-то принято, CGI, но здесь, по-моему, все работает — и buddy-comedy, и флэшбеки в детство главных героев, и грандиозная битва за Рашвилль в середине сезона, и то, что один из самых отталкивающих его жителей Уильям Маккой на прощание говорит в трубку: «Спасибо за каждую минуту». Спасибо за каждую минуту

​​в последний день сентября — эссе к юбилею «Поправок»: капитуляция как реставрация, стыд как литературный прием и Франзен как первый шоураннер XXI века

​​Можете всегда положиться на шеф-повара в отношении затейливости прозы: славный у Мэтта Джонсона получился «Тони» — при всей традиционности рецептуры. Подумалось еще, что Бурден, читающий по пути в Провинстаун «В дороге», чем-то похож на Керуака: бунтарь без причины, он тоже в любой момент может вернуться в уютную субурбию — где будет стол, комната с постером «Выхода дракона» и полный энтузиазма отец (поклонники Mad Men в этом месте недоверчиво протирают очки и в блаженной улыбке надевают их обратно: не показалось, Харри Крейн)

​​По любезному приглашению издательства «Альпина нон-фикшн» 4 сентября в 17:00 мск в шатре №9 вместе с Александрой Глебовской, Сергеем Диваковым и Асей Шевченко обсудим революцию «Улисса» и право писателя на сложность и ответим на сакраментальный вопрос: кто бы выиграл литературный Уимблдон — JJ, VN или вытянувшая wild card VW. Купить «Самую опасную книгу» Кевина Бирмингема, можно, например, здесь

пилот «Осколков». а минусы будут?

​​На русском вышло новое издание замечательной книги Брайана Бойда о «Бледном огне» — одновременно литературоведческий whodunit (точнее, whoinspiredit) и манифест в защиту художественной литературы как формы познания. Вдумчиво, вкрадчиво и очень вдохновляюще

​​вопреки опасениям, нолановская «Одиссея», по-видимому, оказалась вполне компетентным развлечением для самых широких экранов (неужели хотя бы это возвращается домой?); ура. вспомнил несколько недавних ревизий античного наследия в кино и литературе — от пульсирующей «Медеи» Александра Зельдовича до последнего пристойного Пелевина

Беллингем. Джуд Беллингем

​​Backrooms определенно не работает как хоррор и способен, вероятно, вызвать у проницательных поклонников жанра справедливое недоумение: «уже было», «не страшно», «а чего такой уютный свет»? а вот те, кто чувствителен к эллиптическим головоломкам Дэймона Линделофа или Барана бо Одара, думаю, оценят его как многоообещающий, с интригующими лакунами, пилот научно-фантастического сериала. в глазах персонажа Марка Дюпласса мерцает безумие исследователя Соляриса: бесконечного, безжалостного

​​где-то в середине из Half Man выкачали весь воздух, и мне на мгновение показалось, что перед нами новое издание «Переходного возраста» — аттракцион буллинга, драма кухонной раковины, где тебя сейчас и утопят, как в незабвенном прологе «Казино Рояль». но территория, на которой Ричард Гэдд работает в полную силу, начинается тем, где большинству «все понятно». примечательно, впрочем, что то, что в действительно все сложно — запутанно, замешано на многолетнем самосаботаже, — не означает, все теперь сходит с рук: боль объясненная не обнуляет боль причиненную. как и два года назад, когда «Олененок» взял на рога полмира, критики ищут для радикального в своей честности искусства Гэдда какие-то удобные рамки: к части художника, он уходит от апперкота «вы же снимали про токсичную маскулинность?», мягко блокирует джеб «как на ваш замысел повлиял феномен маносферы?». может быть, в сравнении с арией DTF — с которым у Half Man ближе к концу возникают не только тематические, но и интонационные параллели, — это грубоватый медвежий рык, ну так что же: Гэдд создал медведя настоящего, в натуральную величину и с взаправдашними когтями. создал из себя

раз в 20 лет мастера отечественной культуры открывают Николая Куна на одной и той же странице

Провел два с лишним часа в компании старого друга - посмотрел Грацию Соррентино. Это самый сдержанный, если не сказать смиренный фильм его жизни. Кто-то скажет, что здесь нет практически ничего, за что мы его любим. Я с этим соглашусь с одной оговоркой - если понимать самое цветастое как первостепенное. Я же в его и прежней яркости, и в смягченной, почти пастельной гамме Грации вижу одно и то же - самое главное. Его храбрость. Храбрость Соррентино - его традиционность. Я говорю не о взглядах. В том, как развязываются этические узлы Грации, мне как раз видится не то чтобы либеральный конформизм, но, скорее, риторичность. Традиционное искусство вообще риторично. Соррентино упрямо настаивает, и отсюда его весь яд по поводу contemporary art, что искусство - это не изобретательство, а развитие. Любой видимый разрыв с вечными формами и вечными темами искусства обозначает не-искусство. Отсюда его интерес к портрету властителя. Это не только опора на 2-тысячелетнюю традицию римской/итальянской пластики. Здесь искрится, бьет током нерв средневековой теологии, когда библейское, христово «Власть имеющий» было перенесено на правителей христианской эры - тех самых «власть имущих» из демократического фельетона о бесконтрольности и вседозволенности власти. Для Соррентино власть что-то значит. Он отказывается от толкования этого «что-то». Он оставляет это что-то комменататорам политических новостей и политическим историкам. Для него по-настоящему важно значение власти. То есть ее образ, воплощенный в конкретной фигуре и, конечно, в лице. Не случайно его Divo вошло, кажется, в оскаровский список номинантов за грим. Для него это значение, судьба власти, как для Тициана или Веласкеса постигается в глубине морщин властителя, а не в списке его деяний. Он исследует эти морщины с разных ракурсов, в разных вариациях и неподвижной камерой, как астроном звезды. Так Фрэнсис Бэкон всю вторую половину жизни бился над портретом папы Иннокентия X Веласкеса, создав дюжину поистине ужасающих его трансформаций. Это аристократическое искусство. Подобно Веласкесу, Соррентино утверждает власть в образе, а не лакейским славословием, разночинным брюзжанием или классовой ненавистью. В Divo он связывает Андреотти с Римской Вечностью, представляя героя, тогда еще 50-летнего Сервилло, то ли священной римской корягой, то ли лешим. В Loro он вселяет в Берлускони Сервилло гений Итальянской Юности, такой же вечной и неудержимой, как барокко. Собственно, он уравнивает того, о ком на русском до сих пор говорят, фыркая, как о друге Путина, с Микеланджело, Борромини, Феллини, Казановой, ну и собой, разумеется, одновременно. Грация - третья вариация для Тони Сервилло на ту тему судьбы власти. Это не оправдание, а реабилитация института итальянских президентов. Как считает большинство итальянцев и всех, кто смотрит на итальянскую политику - сугубо декоративной, представительской должности для старца без греха. Фильм начинается с того, что Соррентино титрами напоминает, а на самом деле информирует о правах президента Итальянской Республики (поскольку никто этого не помнит, не знает, не интересуется). Последним титром сообщается, что декоративный глава государства подписывает законы и прошения о помиловании. То есть ему вменяется Grazia. Я не поклонник занудного красноречия Тарковского, разлетающегося сегодня на мемы. Нет кажется никаких оснований и Соррентино подозревать в каком-то очарованностью Тарковским в любом аспекте. Но недавно мне залепило экран мусорным фантиком, тот самый мемасик от Тарковского. Я прочел его. Там было написано: «единственным назначением искусства является предуготовление человека к смерти». Кажется, Соррентино нашел этот императив Тарковского раньше меньше. Он буквально загипнотизирован темой «предуготовления к смерти». Юности не то чтобы не понять, - не почувствовать Грацию. Вообще любому современному человеку, упрямо отворачивающемуся от смерти. Теперь перед каждым, не снятым ИРИ или ИИ фильмом, в кинотеатрах оповещают о сценах курения и распития алкоголя. Грацию, где выразительно и с аппетитом курят, стоит маркировать 40+.

​​La Grazia — самый, на моей памяти, выверенный, отзеркаленный фильм Соррентино, триумф дисциплины и самоконтроля. Лев Данилкин сравнивал «Предчувствие конца» с бильярдом: несколько запущенных Барнсом шаров скользят по сукну, бьются об борты и друг об друга и падают в конце концов в нужные лузы; вот здесь у пожизненного сенатора европейского кино получилось что-то подобное; эчелленте. заметен, другими словами, контраст с барочностью, патологичностью «Партенопы» — и в то же время что-то подсказывает, что неаполитанская «Ада» дольше задержится в памяти; уже задержалась.