Ерженков

Не можешь попасть на любимую Оку - поезжай на Днестр. Для человека, выросшего посреди реки и бесконечного летнего неба, есть в этих местах что-то до боли знакомое. Полторы недели снимал в Молдове. Плацинды, мамалыги и другие специалитеты честно пытался полюбить, но большого романа так и не приключилось. Зато продукты здесь, как по мне, - лучшие в Европе. Помидоры пахнут помидорами; огурцы - пупырчатые и хрустят; абрикосы, оказываясь во рту, напоминают, зачем они вообще были придуманы природой. Молдова мне напомнила старую фотографию, которую еще не успели испортить фильтрами. Местами бедная, противоречивая, находящаяся в бесконечном споре сама с собой. Но земля здесь благодатная: она работает честнее многих политиков. Слева - 2026, Днестр. Справа - 2020, Ока в Касимове.

Если у вас есть возможность помочь Насти, сделать это можно по следующим реквизитам: Перевод через СБП по номеру телефона: +7 952 489-03-33 Получатель — Антоний К. (в назначении платежа, чтобы карту не заблокировали, просьба указывать: «Безвозмездная помощь для Анастасии Прокофьевой»). Для тех, кто находится за границей и хочет помочь: Paypal: https://www.paypal.me/AntonyKish Карта Казахстана, которая принимает переводы в евро: Карта Freedom Bank Kazakhstan Получатель: Kish Antoniy Банк получателя: FREEDOM BANK KAZAKHSTAN IBAN: KZ93551B529346304EUR SWIFT: KSNVKZKA Валюта: EUR ИИН: 701002050275 (ВАЖНЫЙ МОМЕНТ: гражданам России нельзя слать друг другу переводы. Деньги на эту карту могут отправлять только граждане других стран). Группы помощи и поддержки, где будут публиковаться все финансовые отчеты и новости о состоянии здоровья Насти: VK - https://vk.com/anastasiya_needs_help Facebook - https://www.facebook.com/share/g/1EgfCBxRxX/ Telegram - https://t.me/anastasiya_needs_help/

В семье моего друга и коллеги - новгородского журналиста Антония Киша - произошла трагедия. Его сын Антон встречался с девушкой по имени Анастасия Прокофьева. Молодые люди собирались пожениться. Вечером 23 мая 2026 года на Настю напал ее бывший молодой человек Сергей Михайлов, с которым она рассталась больше года назад. Он нанес ей множественные ножевые ранения и облил концентрированной азотной кислотой. В результате Анастасия получила химические ожоги 32% поверхности тела. К сожалению, история для России уже привычная. Сталкер - его зовут Сергей Михайлов - ранее судимый ветеран СВО. Уголовные дела, по которым проходил этот подонок, - мошенничество, незаконное хранение оружия и причинение тяжкого вреда здоровью другой девушке, на которую также нападал с ножом. Это не помешало ему «обнулиться» и отправиться на войну в составе ЧВК Вагнер. «Искупив свою перед Родиной», как любят выражаться ФСИН-овцы, и вернувшись в общество, где ему точно не место, животное решило превратить жизнь Насти в многолетнюю борьбу за здоровье, внешность и возможность просто жить дальше. После нападения ее доставили в НИИ имени Джанелидзе в Санкт-Петербурге. Врачи боролись как могли, но сохранить зрение, к сожалению, полностью не удалось. 20 июня ей удалили левый глаз. Полиция, что примечательно, не сразу задержала подозреваемого. Они вообще боятся лишний раз связываться с ветеранами. Михайлов еще несколько дней после нападения строчил глумливые комментарии к новостям. Антонию Кишу пришлось обращаться ко мне, к «Острожно, новости» и другим журналистам, чтобы история получила широкую огласку. Только после нескольких публикаций Михайлова нашли и отправили в СИЗО. Сейчас его действия квалифицированы как покушение на убийство. Вместе с тем защита и сам обвиняемый добиваются отправки обратно на СВО. И шансы у него, как вы сами, наверное, догадываетесь, ненулевые. Настю ждут долгие месяцы, а, возможно, и годы восстановления: пересадка кожи, лечение ожогов, протезирование глаза, реабилитация. Она не сможет долгое время работать и нуждается в помощи. Сын Антония решил остаться с ней рядом и пройти этот тяжелый путь вместе. Он работает в Великом Новгороде, ездит к Насте в Петербург, но справиться с расходами самостоятельно семья не может.

Всем привет, это редактор разделов «Культура» и «Общество» Константин Шавловский, сегодня воскресенье, и пришло мое время выбирать лучшие тексты недели. НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН И (ИЛИ) РАСПРОСТРАНЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ПРОЕКТ «REPUBLIC» ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ПРОЕКТ «REPUBLIC» 1. Пользуюсь, что называется, правом ведущего, начну с себя: 14 июня выдающемуся кинорежиссеру Александру Сокурову исполнилось 75 лет. В свой день рождения он опубликовал в своем телеграм-канале письмо, которое передал Никите Михалкову в апреле и на которое за два месяца так и не получил ответа. В нем он выразил обеспокоенность цензурой, растущей «полкой» новейшего российского кино и просил председателя Союза кинематографистов повлиять на ситуацию. Михалков ответил в своем канале, что обращение — не по адресу. Собственно, о Михалкове и Сокурове и их очень разных отношениях с Владимиром Путиным можно прочесть в моем скромном исследовании. Которое в том числе отвечает на вопрос, которым задаются многие: а зачем Сокуров с ним разговаривает? 2. И еще немного про кино. Для специального номера Weekly про Израиль Зинаида Пронченко* написала портрет израильского режиссера Надава Лапида. Лапид последовательно критикует политику Израиля, но другим критикам этого оказалось мало: из-за требований группы пропалистинских активистов режиссера сначала исключили из жюри кинофестиваля в Марселе, а затем отменили показ его фильма и мастер-класс. За Лапида вступились 350 кинематографистов, в числе которых Луи Гаррель, Жак Одиар и Жюстин Трие. Призываю читателей выразить протест против подобного активизма доступным способом — прочесть текст Зинаиды и посмотреть фильмы Надава Лапида. Лично я советую начать с «Синонимов». 3. Самым обсуждаемым текстом — тут вне конкуренции — стала колонка Сергея Ерженкова о взрывах в Капотне. Но лично мне немного обидно, что на ее фоне померкла вдумчивая и глубокая статья о войнах памятников и памятниках войны, написанная тем же автором по другому поводу. Ерженков, отталкиваясь от ударов по Киево-Печерской Лавре, вспоминает кадры блокадного Ленинграда и задается вопросом: почему гибель памятников мы переживаем порой сильнее, чем гибель людей? 4. Еще глубже в историю, которая столь богата на аналогии, уходит Константин Гайворонский. Он рассказывает о чудовищных решениях полководца Первой мировой, про которого с думской трибуны вопрошал Павел Милюков: «Что это — глупость или измена?» Итак, встречайте — генерал-адъютант Алексей Брусилов и его знаменитый Брусиловский прорыв. 5. Завершаю хит-парад двумя текстами моего коллеги Романа Перла* о двух главных международных событиях уходящей недели: о чемпионате мира по футболу, который проходит в США, и о мирном меморандуме США и Ирана, который, кажется, уже не выдержал проверки временем. В ночь на воскресенье Иран вновь пообещал заблокировать Ормузский пролив из-за ударов Израиля по Ливану. Как говорится, об Трампа. По этому поводу бонус-трек: снимаем пейволл со статьи Михаила Ямпольского о том, как появился и развился правый популизм. Не забудьте подписаться на Republic, и хорошего дня! * Минюст РФ считает «иноагентами»

Словно в подтверждение моего последнего поста на Republic вышел текст Зинаиды Пронченко. Это ответ на мою колонку про Капотню. Собственно, так и должна выглядеть свободная дискуссия - в том числе внутри одного издания. Люди без криков и истерик, сохраняя уважение друг к другу, ведут содержательный разговор. И в этом нет ничего исключительного - это просто нормальная форма общественного диалога. Поэтому я с удовольствием публикую у себя ответ Пронченко. Со многим я не согласен, но есть и мысли, под которыми вполне мог бы подписаться. Что же касается приписываемой мне классовой ненависти, то ее нет и близко. Наоборот, мне всех жалко. И украинцев, которых пятый год утюжат градами, и жителей Белгорода, и заводчан из Капотни, и жителей Рублевки, и релокантов, моих собратьев по несчастью, которые пытаются вернуть себе утраченную нормальность. Почему же тогда мои тексты чаще обращены именно к ним, к релокантам, спросите вы? Потому что жители Белгорода и Капотни фактически лишены голоса, тогда как голос релокантов звучит на всех частотах. Когда я писал эту колонку, мне хотелось, чтобы и голос жителей Капотни был услышан. Не обязательно же всегда петь в унисон из прекрасного далека. За билет обратно - в нормальность - многим эмигрантам, к сожалению, приходится платить интеллектуальной честностью. Отсюда и возникает это странное соревнование среди них - кто быстрее, громче и радикальнее осудит и заклеймит. И вот уже человек, задрав штаны, бежит впереди самых отъявленных людоедов, старательно доказывая свою благонадежность, - не потому, что душевно огрубел и стал жестоким, а потому, что ему страшно остаться одному. Их злорадство вызывает у меня не ненависть, не дремавшее классовое чувство, а скорее сожаление. Всех жалко. Потому что страшно всем - и украинцам, и жителям Капотни, и Зинаиде Пронченко, и мне самому, и остальным вынужденным эмигрантам. Но страх не оправдание. Он не должен отменять интеллектуальную честность и превращать человека в зверя.

Последние дни мои соцсети напоминают какой-то пограничный пункт между двумя одинаково утомительными мирами. С одной стороны, под каждым постом появляются то ли боты, то ли реальные люди, удивительно похожие на ботов, чтобы в очередной раз, приставив мне покаяльник к горлу, сообщить, какой я страшный, неисправимый и, видимо, потомственный имперец: их тончайший нравственный слух моментально распознает в сказанном мною гул имперского марша. С другой стороны, из противоположного окопа выползают штампованные на конкурирующей фабрике боты с буквами Z на аватарах и интересуются, сколько денег мне заплатили за тексты про Капотню, которые, по их мнению, сеют панические настроения в обществе и подрывают духовные скрепы нефтепереработки. Поразительно, как много вокруг стало оскорбленных верующих, вооруженных набором готовых формул и трафаретов. Этого не говори, того не пиши, сюда не смотри, туда не ходи. Еще лет пять назад я бы попытался им что-то объяснять. Сейчас я смотрю на этот хоровод обвинений почти с антропологическим интересом. Одни видят во мне имперца, потому что я позволяю себе думать вне утвержденного антиколониального методического пособия. Другие видят во мне врага России, потому что я позволяю себе говорить о вещах, которые им хотелось бы спрятать под ковром. Между тем мысль - существо своевольное. Она не любит ни поводка, ни узкого коридора. Она бродит где хочет: перелазит через заборы, заглядывает в темные закоулки, ошибается, спотыкается, иногда возвращается с пустыми руками, чтобы, отдохнув, снова пойти дальше. Некоторые же комментаторы мечтают, чтобы она курсировала прямо, как пригородная электричка, - строго по расписанию и исключительно по двум разрешенным направлениям, между заранее утвержденными станциями моральной благонадежности. И вместе с билетом мне, как пассажиру, в довесок предлагают аккуратно упакованный и перевязанный ленточкой общественного одобрения багаж. Если ты против войны - значит, обязан думать вот так. А если хотя бы в одном пункте обнаруживаешь собственное мнение и пытаешься выпрыгнуть на полустанке - тебя тут же обратно запихивают в пломбированный идеологический вагон. Главное интеллектуальное бедствие нашего времени - это даже не пропаганда. Пропаганда в том или ином виде всегда была, есть и будет. Главное зло - пакетное мышление. Когда вместе с одной мыслью тебе навязывают целое комбо, когда сложность мира насильно втискивают в готовый мировоззренческий набор. За эти годы война уничтожила многое: города, судьбы, семьи. Но попутно она уничтожила еще и способность многих людей переносить сложность. Наверное, поэтому я и перестал спорить. Для меня любой разговор предполагает поиск истины, а не проверку партийной дисциплины. Когда человеку важнее определить, в каком ты вагоне, чем понять, что и как ты говоришь, разговор для меня тут же заканчивается. Пусть каждый остается при своем. Одни будут и дальше искать имперцев под каждой неудобной мыслью, другие - иностранных агентов под каждым неприятным фактом. Но человеку все же стоит сохранить право на самостоятельное движение мысли - без диспетчеров и идеологических проводников. Мысль, в конце концов, тем и отличается от электрички, что не обязана прибывать на заранее утвержденную станцию. А мир слишком велик, чтобы сводить его к двум рельсам и нескольким разрешенным остановкам.

Когда война закончится, - а она рано или поздно закончится, - выясняется, что государство годами финансировало свое настоящее за счет собственного будущего. Да, статистку можно переписать, долг - рефинансировать, а деньги - напечатать. Только вот будущее напечатать уже невозможно. И кто это все будет возрождать - решительно непонятно. Уже сейчас средний возраст жителя России - 41 год. Спустя три года усредненный экономически активный гражданин станет еще старше - главным образом из-за высокой смертности среди молодых. Придется либо завозить таджиков, чей средний возраст - 22 года, либо других новых русских. P.S. Кстати, на МНПЗ в Капотне уже целые смены состоят из индусов.

Вчера Эльвира Набиуллина - то ли неожиданно выздоровевшая, то ли убедившаяся, что отстегнуться без заметных потерь у нее не получится, - произнесла фразу, которая на первый взгляд звучит как бюрократическая скороговорка: Бюджетная политика на трехлетнем горизонте будет более стимулирующей, чем ожидалось ранее. Если переводить с экономического на человеческий, то звучит это тревожнее: экономический блок не видит конца войне на горизонте ближайших 3 лет. Именно поэтому Минфин заранее попросил у парламента чрезвычайные бюджетные полномочия. Теперь правительство может без согласования с Госдумой менять параметры бюджета - увеличивать военные расходы, сокращать невоенные и - что особенно важно - наращивать государственный долг. В этом есть своя логика. Если впереди ожидаются новые потрясения, экономисты хотят иметь возможность реагировать на них как можно оперативнее - без одобрения Думы. Тем более мы с вами прекрасно понимаем, что и в мирное время любое голосование в парламенте носило исключительно ритуальный характер. Одна лишь проблема - деньги. Если полномочия можно расширить одним указом, то бюджет - не получится. Только за первые 5 месяцев 2026 года (с января по май) дефицит федерального бюджета превысил запланированный на весь год показатель в полтора раза и достиг 6 триллионов рублей. Если динамика сохранится, к концу года дефицит может вырасти до 12-13 триллионов, то есть оказаться примерно втрое больше того, что закладывалось в расчетах. Помочь бюджету мог иранский кризис, из-за которого цены на нефть взлетели почти в два раза, но тут картину подпортили ВСУ. Удары по портам и НПЗ сократили добычу и экспорт примерно на 5% по сравнению с прошлогодними показателями. Теперь и этот подарок, похоже, отберут. После сделки Трампа с Ираном и открытия Ормузского пролива цена на нефть откатится туда, откуда пришла. Останется лишь один способ хоть как-то подбить дебет с кредитом - увеличивать фискальную нагрузку на население. Но и этот ресурс исчерпаем - как терпение русского народа. Как бы то ни было, Путину просто несказанно повезло с Набиуллиной. Если бы в ее кресле оказался кто-нибудь из адептов особой русской экономической модели, где проблемы решаются печатным станком, а законы рынка объявляются западным суеверием, российская экономика могла бы обрушиться уже в первый год войны. Любой Глазьев немедленно залил бы страну деньгами и превратил финансовую систему в еще один фронт. Наверное, такой выбор выглядел бы более естественным для российской кадровой политики последних лет. На фоне бесконечной череды провалов в военной сфере экономический блок выглядит почти исторической аномалией. Иногда возникает ощущение, что Путин сам до конца не понимает, какое сокровище случайно оказалось в его распоряжении. Если бы силовики и военные не проедали с таким упорством и такой фантастической неэффективностью то, что десятилетиями зарабатывал экономический блок, Россия вполне могла бы оказаться совсем в другой исторической точке. Я говорю это без всякой иронии. У России были все исходные данные для этого: огромный внутренний рынок, дешевая энергия, один из самых качественных человеческих капиталов в Европе. Главная трагедия России последних лет - это даже не санкции. Главная трагедия состоит в том, что страна последовательно обменивала развитие на мобилизацию и вела себя как человек, которому случайно перепало огромное наследство. Только вместо того чтобы вкладывать его в модернизацию, науку, образование, Россия решила вложиться в высокий забор, дорогую охрану и оружие. По-человечески очень сочувствую Набиуллиной. Профессионал, которого еще недавно вполне всерьез называли среди кандидатов на пост главы Международного валютного фонда, сегодня занят тем, что расставляет ведра под протекающей крышей. И вместо разговоров о развитии и будущем росте Набиуллина вынуждена говорить о том, сколько еще можно занять, как перераспределить и какие статьи расходов придется принести в жертву военным.

+2

Сделал подборку фото 18 июня. AFP и один из любимый русских фотографов Александр Гронский. Девушка в наушниках и с цветком - лучшая!

Сегодня на Republic* вышел очень для меня важный текст Сергея Ерженкова с заголовком "Можно ли радоваться взрывам на заводе в Капотне?" Я бы никогда такой заголовок не поставил, если б от людей, которых считаю близкими, не услышал вчера, что да, конечно, можно. Для меня же сама идея, что можно радоваться взрывам, кажется невозможной — и никакие слова в ее оправдание не кажутся мне убедительными. Я очень рад, что есть люди, которые разделяют эту точку зрения. Когда в 1930-е строили завод, вместе с ним строили и Капотню. Сначала — Первый квартал, где рабочие со всего Союза ютились в деревянных бараках коридорного типа. Потом пришла другая эпоха. После войны над пустырями поднялись дома Второго квартала — основательные, украшенные барельефами, розетками и строгими линиями сталинского ампира. Их строили немецкие военнопленные для нефтяников, конструкторов, инженеров — для людей большой индустриальной эпохи, умевших создавать вещи куда более сложные, чем личный бренд. Деды троих моих одноклассников жили именно в этих домах. Их портреты висели на доске почета. Они были москвичами в том старом смысле слова, который сегодня почти вышел из употребления. Их принадлежность к городу определялась не медийностью, не числом коктейлей, выпитых на Патриарших. Они не рассказывали Москве, какой ей следует быть. Они ее строили. Люди, у которых нет своих мест, легко рассуждают о чужих. Когда нет личной топографии, нет и личной боли. Все становится политическим тезисом. Капотня — тезис о депрессивном востоке, который пахнет несчастьем. Марьино — тезис об ипотечниках, которые вечера проводят в разливайках на первых этажах своих человейников. Дзержинский — просто неприятное слово на карте. Зубоскальство многих релокантов говорит не столько о ненависти к Москве, где они когда-то жили и, допускаю, были счастливы, сколько о разрыве с ней. О потере той последней нити, которая связывает человека с конкретным двором, конкретным домом, конкретным окном, в котором когда-то горел свет. Потому что страшно бывает только за свое. За улицу, которую знаешь наизусть. За двор, мимо которого ходил в школу. За район, который можешь ругать сколько угодно сам, но не готов отдать на растерзание чужому. А когда ⁠таких мест больше не остается, весь мир ⁠превращается в абстракцию, в карту боевых ⁠действий — без запахов, без голосов, без памяти. И еще, читая мемуарную часть этого текста, про сам завод, я сразу вспомнил свой первый и единственный фильм, который мы снимали с Алишер Хамидходжаевым в далеком 2009 году. Он называется "Кто-то, но не ты". И он — о людях. Ссылка ведет на рутрекер, но это авторская раздача — когда-то давно я положил его туда, и, кажется, больше его нигде нет. * Минюст РФ считает "иноагентом"

Нейросетевые умельцы со стрима Кашина сделали песню про Капотню, авторский текст Анны Монгайт

(document without text)

Прекрасный текст Ерженкова о бомбежках Капотни. Так и есть.

Всю ночь писал колонку про Капотню. То, что удары принимают на себя прежде всего окраины, а не центр Москвы, где находятся центры принятия решений, — не просто особенность военной географии. Это точное воспроизведение географии социальной. Война не сломала существующий порядок вещей. Она лишь обвела его жирным карандашом: те, кто и в мирное время не имел права на центр и довольствовался углом в филиале ада, теперь не имеет права и на безопасность. Веселые мемы с отлетевшей крышкой цистерны публикуют те, у кого была привилегия, продав дорогую недвижимость в центральном районе Москвы, осесть где-то в безопасной Европе. А те, кого эта самая крышка могла похоронить заживо, остались. Возможно, среди них есть и такой же студент-пробоотборщик, каким когда-то был я. Такой же парень в бушлате не по размеру, который лезет по металлической лестнице на эстакаду не потому что об этом мечтал, а потому что ему нужны деньги на жизнь, на учебу, на будущее. А также водители, лаборанты, слесари — люди, которых никогда не приглашают комментировать историю, хотя именно они чаще других оказываются внутри нее. Они не могли уехать. У них не было и нет запасного города, нет привилегии выбирать между разными вариантами безопасности. У многих из них вообще нет ничего, кроме этого района, этого завода и этого пейзажа с трубами и факелом над горизонтом.

«Зубоскальство многих релокантов говорит не столько о ненависти к Москве, где они когда-то жили и, допускаю, были счастливы, сколько о разрыве с ней» НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН И (ИЛИ) РАСПРОСТРАНЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ПРОЕКТ «REPUBLIC» ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ПРОЕКТ «REPUBLIC» 18 июня произошла самая массовая атака БПЛА за всю историю войны — Украина запустила по России 992 дрона. 200 из них вылетели на Москву, в результате чего второй раз за месяц удар пришелся по НПЗ в Капотне. Горящий НПЗ с эффектно отлетевшей крышкой нефтяного резервуара мгновенно стал новым образом войны, а также поводом для дискуссии о том, почувствуют ли жители самого благополучного города России на себе ее последствия. При виде черного дыма над новостройками многие комментаторы не скрывали своего восторга. О подлинных причинах злорадства бывших москвичей — новая колонка режиссера Сергея Ерженкова, родившегося и выросшего в Капотне.

Москву атакуют беспилотники. Но охота начинается не на тех, кто прозевал удар и годами рассказывал, что все под контролем. Охота начинается на тех, кто оказался свидетелем и выложил видео. Полиция Москвы начала поиск и арест граждан, которые публикуют видео прилётов. На состояние 11:50 по МСК есть несколько задержанных. Причина задержаний — новая статья 15.5 КоАП Москвы. Государство борется не с причиной, не с последствиями - оно борется с изображением. И действительно - если закрыть глаза на пожар, можно некоторое время делать вид, что ничего не горит. Блогер Максим Калашников сообщил, что его вызвали в полицию из-за публикаций кадров с последствиями атаки на МНПЗ. Странное время. Вместо того чтобы искать причины угроз, ищут свидетелей. Вместо того чтобы спорить о безопасности, спорят о праве смотреть в окно. Параллельно активизировались боты. Стоило заговорить о возможных последствиях удара, как из цифровых щелей вылезли десятки опровергателей академика Легасова, уверяющие, что ничего не произойдет и беспокоиться не о чем. И кому они все это объясняют? Человеку, который полтора года проработал на этом заводе и прослушал не один десяток часов лекций по безопасности. Интернет вообще удивительное место. Здесь всегда найдется человек, который знает объект лучше тех, кто на нем работал. И лучше академика Легасова. Если государство опирается на таких защитников, то главный риск для него находится не на линии фронта, а в комментариях под собственными новостями.

Люди, которые радуются попаданиям по Капотне, либо не понимают, что такое современный нефтеперерабатывающий завод, либо не понимают, что такое ответственность за собственные слова. Капотня - это не просто уродливое скопление труб и вечно чадящий факел. Это миллионы тонн горючих веществ и огромная концентрация энергии рядом с жилыми районами. Еще академик Легасов предупреждал, что концентрация горючих материалов на таких объектах создает колоссальный разрушительный потенциал. По его оценке, запас энергии, сосредоточенный на МНПЗ в Капотне, может превышать энергетику атомной бомбы. Если завод взлетит, это будет катастрофа не только для всей Москвы, но и для всей Европы. Поэтому удивляет, с какой легкостью мэр Собянин или другие официальные лица обсуждают удар по Капотне - через запятую с другими районами. Словно речь идет о выбитых окнах, а не об объекте, авария на котором может поднять на воздух весь город. И если власти не могу обеспечить безопасность жителей, Собянин должен рассказывать не о количестве сбитых дронов и поднятых в воздух вертолетов - он должен эвакуировать как минимум жителей Капотни, Братеево и Марьино. А губернатор Подмосковья Воробьев - Котельников и Дзержинского.

В любом фильме о блокадном Ленинграде камера в какой-то момент отворачивается от человека и начинает всматриваться в камень. Еще секунду назад она следила за очередью у проруби на Неве, задерживаясь на оцепеневших лицах людей, или провожала санки с мертвым телом, которое везут по улице так же буднично, как возят дрова или уголь, — и вдруг взгляд резко уходит в сторону: к колоннам, фасадам и памятникам. Для оператора и режиссера как будто важно поместить в кадр не только человеческую беду, но и что-то другое. Что-то, не столь необходимое для выживания, но почему-то не менее важное. Вот Медный всадник, обшитый досками и укрытый мешками с песком; вот опустевшие залы Эрмитажа, где на стенах остались лишь гвозди — следы картин, вывезенных на хранение в неизвестное будущее. Когда пересматриваешь хронику блокадного Ленинграда, кажется, что в этих кадрах существует какой-то второй сюжет, разворачивающийся чуть в стороне. Пока люди выживают и умирают, осажденный город спасает своих бронзовых всадников и эвакуирует музейные коллекции. В этом есть что-то почти кощунственное: зачем спасать камень и бронзу, когда гибнут люди? Возможно, таким образом люди пытаются уберечь не столько монументы, сколько свою память о том, что когда-то они были не просто телами, обреченными на голод, холод и смерть, а чем-то большим. Любая война ведется дважды: за жизнь и за ее смысл. И поражение во второй войне иногда оказывается страшнее поражения в первой. Здесь и обнаруживается одна из самых неприятных особенностей восприятия войны. Мы плохо умеем переживать большие числа. Тридцать погибших еще остаются трагедией, триста превращаются в статистику, три тысячи — становятся фоном. Воображение капитулирует перед масштабом, сострадание работает в единственном числе. Поэтому любая большая война рано или поздно начинает говорить с нами не через людей, а через символы.

Бомбят родную Капотню. Нефтеперерабатывающий завод, где я когда-то подрабатывал студентом. Где работали родители половины моих одноклассников. Гигантский лабиринт труб и резервуаров, который до 23 лет казался мне такой же незыблемой частью пейзажа, как Москва-река или МКАД. С 5 утра телефон разрывается от сообщений и звонков. Люди шлют видео, фотографии, обрывки аудио. Наверное, вот так и выглядит момент, когда война, история перестают быть предметом спора и становятся личным опытом. Когда расстояние между мировой политикой и человеческой жизнью вдруг сокращается до нескольких километров знакомой дороги. И по странному совпадению именно сегодня вышла моя статья о памятниках войны и войне памятников.

«Россия четыре с половиной года рассказывала, что защищает «русскую цивилизацию», — и вот горит один из главных символов этой цивилизации. Причем не какой-нибудь наспех придуманный в угаре пропаганды символ, вроде памятника бабушки с красным флагом, а именно тот объект, через который годами с телеэкранов объясняли нерасторжимое единство русских, украинцев и белорусов. Оказалось, что святыни плохо работают в качестве ПВО, а общая память не обладает исполнительной властью над новейшей историей. Это нельзя назвать случайностью. Это закономерность» НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН И (ИЛИ) РАСПРОСТРАНЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ПРОЕКТ «REPUBLIC» ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ПРОЕКТ «REPUBLIC» Режиссер Сергей Ерженков размышляет о том, как и почему памятники на войне становятся важнее людей.