Сегодня на Republic* вышел очень для меня важный текст Сергея Ерженкова с заголовком "Можно ли радоваться взрывам на заводе в Капотне?" Я бы никогда такой заголовок не поставил, если б от людей, которых считаю близкими, не услышал вчера, что да, конечно, можно. Для меня же сама идея, что можно радоваться взрывам, кажется невозможной — и никакие слова в ее оправдание не кажутся мне убедительными. Я очень рад, что есть люди, которые разделяют эту точку зрения. Когда в 1930-е строили завод, вместе с ним строили и Капотню. Сначала — Первый квартал, где рабочие со всего Союза ютились в деревянных бараках коридорного типа. Потом пришла другая эпоха. После войны над пустырями поднялись дома Второго квартала — основательные, украшенные барельефами, розетками и строгими линиями сталинского ампира. Их строили немецкие военнопленные для нефтяников, конструкторов, инженеров — для людей большой индустриальной эпохи, умевших создавать вещи куда более сложные, чем личный бренд. Деды троих моих одноклассников жили именно в этих домах. Их портреты висели на доске почета. Они были москвичами в том старом смысле слова, который сегодня почти вышел из употребления. Их принадлежность к городу определялась не медийностью, не числом коктейлей, выпитых на Патриарших. Они не рассказывали Москве, какой ей следует быть. Они ее строили. Люди, у которых нет своих мест, легко рассуждают о чужих. Когда нет личной топографии, нет и личной боли. Все становится политическим тезисом. Капотня — тезис о депрессивном востоке, который пахнет несчастьем. Марьино — тезис об ипотечниках, которые вечера проводят в разливайках на первых этажах своих человейников. Дзержинский — просто неприятное слово на карте. Зубоскальство многих релокантов говорит не столько о ненависти к Москве, где они когда-то жили и, допускаю, были счастливы, сколько о разрыве с ней. О потере той последней нити, которая связывает человека с конкретным двором, конкретным домом, конкретным окном, в котором когда-то горел свет. Потому что страшно бывает только за свое. За улицу, которую знаешь наизусть. За двор, мимо которого ходил в школу. За район, который можешь ругать сколько угодно сам, но не готов отдать на растерзание чужому. А когда таких мест больше не остается, весь мир превращается в абстракцию, в карту боевых действий — без запахов, без голосов, без памяти. И еще, читая мемуарную часть этого текста, про сам завод, я сразу вспомнил свой первый и единственный фильм, который мы снимали с Алишер Хамидходжаевым в далеком 2009 году. Он называется "Кто-то, но не ты". И он — о людях. Ссылка ведет на рутрекер, но это авторская раздача — когда-то давно я положил его туда, и, кажется, больше его нигде нет. * Минюст РФ считает "иноагентом"