💸Готовы заплатить деньги за уникальный контент
👉Прислать новость
Subscribers142K −1K 24h
Reach per post (ERR)32.2%45.7K avg views
Posting29.2/daylast 26 minutes ago
Reactions per 1K views0.0
На границе Непала и Китая начало переполняться озеро, образовавшееся после мощного оползня.
Из-за угрозы нового паводка спасательные работы временно приостановили, а людей начали эвакуировать на возвышенности. Озеро возникло после схода оползня, перекрывшего русло реки, и продолжает увеличиваться. По оценкам, в нём уже до 2,5 млн кубометров воды.
Катастрофическое наводнение, произошедшее 26 августа, уже привело к сотням погибших и более 1500 пропавших без вести в Непале и Тибете. Масштаб бедствия продолжает уточняться по мере продвижения спасательных работ.
Главная опасность сейчас — прорыв временного озера и новая волна паводка, которая может ударить по уже пострадавшим районам ниже по течению. Спасательные службы работают в условиях сохраняющейся угрозы новых разрушений.
Ярославль утром атаковали БПЛА: погиб человек, 27 пострадали, — губернатор Михаил Евраев.
По словам Евраева, по Ярославской области были запущены 67 беспилотников, все они, по утверждению властей, сбиты. Обломки упали на объекты промышленности, торговли и жилой сектор. При падении одного из БПЛА на автобус пострадали 10 человек.
Власти также перекрыли выезд из Ярославля в сторону Москвы, объяснив это «обеспечением безопасности». На этом направлении расположен Ярославский НПЗ «Славнефть-ЯНОС», который ранее неоднократно становился целью атак.
Украинские Telegram-каналы публикуют кадры пожара, который, как утверждается, произошёл на территории НПЗ. При этом официального подтверждения поражения предприятия в предоставленной информации нет. В предыдущих атаках на Ярославль пожары на НПЗ действительно фиксировались.
Дональд Трамп лично отправил директора ЦРУ Джона Рэтклиффа в Москву, — The Wall Street Journal
Миссия главы ЦРУ была настолько засекреченной, что о ней заранее не знали даже некоторые высокопоставленные сотрудники Белого дома. Рэтклифф прибыл в Москву из Латвии на борту американского военно-транспортного C-17.
По данным WSJ, после появления информации о визите европейские чиновники срочно начали выяснять его цели и содержание. Сам факт поездки подтверждён: Рэтклифф провёл в Москве переговоры с представителями российской разведки.
Позднее стало известно, что Трамп лично поручил Рэтклиффу эту миссию, а её содержание было связано с несколькими чувствительными вопросами безопасности. Точные детали переговоров публично не раскрываются.
Агропромышленный сектор Украины понёс около $3 млрд убытков из-за ограничений на работу морских маршрутов, заявил депутат Верховной Рады Дмитрий Костюк.
По его словам, отдельные суда, в том числе под китайским флагом, продолжают заходить в порты Одессы. Костюк утверждает, что перед проходом они подают соответствующий сигнал российской стороне, после чего получают возможность продолжить движение.
Нардеп также сообщил, что украинская сторона предлагала установить перемирие на море, однако, по его словам, Россия от этой инициативы отказалась.
В Запорожье беспилотник атаковал последний работающий в городе гипермаркет «Эпицентр», сообщают местные СМИ.
По словам главы ОВА Ивана Фёдорова, после удара на объекте возник пожар. Также известно об одном пострадавшем.
РФ нанесла удар КАБами по Сумам, в результате погиб 61-летний гражданский мужчина, сообщила ОВА.
По данным областной администрации, в момент атаки мужчина находился в кабине грузовика. Ещё семь человек получили ранения, четверо из них были госпитализированы.
Местные паблики сообщают, что удар мог прийтись по терминалу «Новой почты». Официального подтверждения этой информации пока нет.
Удары по складам, логистическим центрам и торговым объектам могут стать серьёзным ударом по экономике Украины, считает экономист Алексей Кущ.
По его словам, торговля и сфера услуг формируют около 70–75% украинской экономики, поэтому повреждение соответствующей инфраструктуры способно привести к падению объёмов продаж, сокращению налоговых поступлений и потере рабочих мест.
Кущ отмечает, что при дальнейшем усилении атак под угрозой окажется значительная часть экономической активности страны. При этом масштабного дефицита товаров он не прогнозирует.
Отдельные товары могут временно исчезать с полок из-за перебоев в логистике, однако бизнес будет постепенно восстанавливать поставки. Главным последствием, по мнению экономиста, станет рост издержек, а значит, и дальнейшее повышение цен для потребителей.
Глава Херсонской ОВА Александр Прокудин предупредил, что предстоящей зимой Херсон может столкнуться с длительными перебоями в электроснабжении и отоплении, и призвал жителей по возможности выехать из города.
По его словам, Херсонская ТЭЦ получила серьёзные повреждения в результате ударов управляемыми авиабомбами. Ранее «Нафтогаз» сообщал о полном выходе из строя сохранившегося теплогенерирующего и энергогенерирующего оборудования станции.
Прокудин отметил, что из-за продолжающихся атак рассчитывать на стабильную работу ТЭЦ и другой критической инфраструктуры этой зимой не приходится. Перебои, по его оценке, могут продолжаться не часы или дни, а значительно дольше.
Глава ОВА отдельно рекомендовал рассмотреть выезд семьям с детьми и пожилым людям.
В Святопетровском Киевской области в результате российской атаки зафиксировано попадание по складам «Новой почты», также повреждено производственное предприятие. Об этом сообщил глава Белогородской громады Овсиенко.
По его словам, информация о возможных погибших и пострадавших пока уточняется.
В Одессе и Запорожье сеть «Эпицентр» готовится закрыть все свои магазины, сообщают местные паблики.
По данным этих источников, компания может перенести часть своей деятельности в западные регионы Украины. Предположительно, решение связано с недавними атаками на объекты сети.
При этом официального подтверждения этой информации от «Эпицентра» пока не поступало. Причины возможного закрытия магазинов также официально не назывались.
Нацбанк Украины начал внеплановые проверки банков, которые обслуживали клиентов, вносивших залог за экс-министра энергетики Германа Галущенко. Об этом сообщили в НБУ.
Проверки стартовали 24 августа. Регулятор намерен выяснить, соблюдали ли финансовые учреждения требования законодательства по финансовому мониторингу при проведении операций с этими клиентами.
Названия проверяемых банков НБУ не раскрывает. При этом регулятор сообщил, что с конца 2022 по 2026 год его комитет принял более 100 решений, связанных с «Сенс Банком», и направил 21 сообщение в правоохранительные органы, налоговую службу и органы финмониторинга.
По версии НАБУ, сбором средств для залога Галущенко занималась бывшая замглавы Офиса президента Ирина Мудрая. Также следствие утверждает, что для проведения платежей на 150 млн грн на определённое время отключали систему финансового мониторинга.
Статья The Economist, написанный Радославом Сикорским, интересен не столько как анализ России, сколько как изложение новой европейской доктрины отношения к ней. Сикорский предлагает отказаться от принципа, который десятилетиями определял западную политику: любой шаг необходимо оценивать через вопрос «а не спровоцирует ли это Москву?». Вместо управления российской реакцией он предлагает управление российскими издержками. Иными словами, Европа должна перестать считать предотвращение эскалации высшей целью и признать допустимым определенный уровень риска, если он повышает цену дальнейшей конфронтации для Кремля. Это гораздо более серьезный тезис, чем привычный призыв «усилить поддержку Украины».
Аргументация Сикорского строится вокруг идеи, что западный страх перед непредсказуемой Россией сам превратился в российский стратегический ресурс. Ядерные предупреждения, разговоры о возможном распаде государства, перспектива еще более радикального преемника Путина: все это, по его мнению, заставляет Запад ограничивать собственные действия еще до того, как Москва действительно что-либо предприняла. Особенно показательно, что он отвергает и аргумент о потенциальном распаде России: высокая централизация, бюджетная зависимость регионов и русское этническое большинство делают, по его оценке, борьбу элит за контроль над Москвой значительно более вероятным результатом серьезного кризиса, чем повторение распада СССР. Тем самым из дискуссии предлагается убрать один из наиболее сильных аргументов сторонников осторожности: опасность появления неконтролируемого ядерного пространства после поражения Кремля.
Слабое место этой конструкции находится именно там, где Сикорский считает ее наиболее сильной. Он предполагает, что значительная часть российской эскалации является сознательным блефом или «разведкой боем» и поэтому отступает перед твердым сопротивлением. Но проблема любого испытания красных линий состоит в том, что заранее невозможно определить, какая линия окажется настоящей. Москва действительно неоднократно угрожала последствиями, которые затем не наступали после очередного расширения западной помощи Украине. Это усиливает аргумент Сикорского. Однако из того, что девять угроз оказались контролируемыми, логически не следует, что десятую можно игнорировать. Особенно когда две стороны располагают ядерным оружием. Поэтому осторожность Запада нельзя полностью свести к трусости или успешной российской манипуляции: часть этой осторожности является рациональным управлением риском катастрофы.
Но наиболее существенная часть текста касается переговоров. Сикорский фактически утверждает, что переговоры имеют смысл не тогда, когда существует возможность договориться, а тогда, когда Россия предварительно окажется в достаточно слабом положении. Это уже не просто дипломатическая тактика, а теория окончания войны через изменение баланса сил. Ее логика понятна: преждевременная сделка способна дать Москве передышку, закрепить достигнутое и позволить через несколько лет повторить цикл. Однако существует зеркальный риск, который автор почти не рассматривает. Если обе стороны считают переговоры рациональными только после существенного ослабления противника, война получает собственный механизм бесконечного продолжения: каждый следующий месяц насилия оправдывается надеждой, что именно он наконец создаст лучшие условия для будущего мира.
И здесь возникает главный парадокс предлагаемой стратегии. Сикорский справедливо замечает, что абсолютная безопасность недостижима и постоянный страх эскалации способен парализовать внешнюю политику. Но противоположная крайность не менее опасна: постоянное повышение ставок постепенно делает сам риск привычным. Поставка одного типа оружия не вызвала большой войны, появляется аргумент в пользу следующего; очередная российская угроза не реализовалась, следующую воспринимают еще менее серьезно. Так формируется не стратегия сознательной эскалации, а нормализация эскалации, когда решения, которые несколько лет назад считались чрезвычайными, становятся рутинными.
Поэтому ядро публикации The Economist значительно шире Украины. Перед Европой фактически ставится вопрос, каким должен быть будущий порядок отношений с Россией: основанным на постоянном поиске компромисса или на убеждении Москвы, что дальнейшее давление всегда будет встречать более дорогостоящий ответ. Сикорский выбирает второе и формулирует его предельно ясно: Европа отвечает за безопасность европейцев, а не за стабильность российского режима. Но зрелая стратегия требует одновременно удерживать две неприятные мысли: страх перед Россией действительно не должен давать Москве право вето на европейские решения и способность России к опасной эскалации не исчезает только потому, что Кремль прежде неоднократно блефовал. Между умиротворением и бесконечным повышением ставок существует пространство политики. И способность удержаться в этом пространстве, вероятно, будет гораздо важнее любых деклараций о том, кто кого должен перестать бояться.
Стратегические бомбардировки почти всегда продаются обществу как способ приблизить окончание войны: уничтожить промышленность, нарушить логистику, повысить внутреннюю цену конфликта и заставить противника изменить политический расчет. Но между способностью причинять ущерб и способностью превращать его в капитуляцию существует огромная дистанция. Воздушные удары могут уничтожить электростанцию, НПЗ или склад, но значительно сложнее с их помощью уничтожить политическую волю государства продолжать войну. Поэтому дальнобойное оружие все чаще становится не инструментом победы, а способом купить более выгодную позицию для следующего раунда переговоров.
Как сообщает The Wall Street Journal, Россия наращивает ракетные и беспилотные удары, рассчитывая увеличить нагрузку на украинскую энергетику, экономику и общество; Украина переносит войну в российский тыл, атакуя НПЗ, логистику, ПВО и другие объекты, связанные с обеспечением военной машины. Москва пытается доказать Киеву, что продолжение войны будет становиться для Украины дороже; Киев пытается доказать Кремлю ровно то же самое. При этом WSJ фиксирует главное: разрушения увеличиваются, но ни одна из сторон пока не демонстрирует признаков готовности капитулировать под их воздействием.
Российская территория, экономика и энергетическая инфраструктура значительно масштабнее украинских, тогда как Киев критически зависит от ограниченного количества западных средств ПВО и внешнего финансирования. Поэтому Москва может исходить из того, что взаимный обмен экономическим ущербом не обязательно является симметричным обменом: потеря части нефтеперерабатывающих мощностей болезненна для России, но системное разрушение энергетики, портов и промышленности потенциально гораздо опаснее для значительно меньшей украинской экономики. Однако у Киева есть собственный расчет: западная помощь способна компенсировать часть этой асимметрии, а удары по российским доходам и военной инфраструктуре постепенно повышают стоимость войны уже для Москвы.
История, как напоминает WSJ, дает для этого мало оснований. Бомбардировки нередко производят противоположный эффект: общество адаптируется, государство перераспределяет ресурсы, а внешний противник становится дополнительным фактором внутренней консолидации. Получается парадокс: способность наносить удары растет быстрее способности получать от них политический результат. Россия может запустить больше ракет, Украина больше дальнобойных беспилотников, но ни один из этих показателей сам по себе не отвечает на главный вопрос: какие условия заставят противоположную сторону решить, что продолжение войны стало менее выгодным, чем компромисс.
Поэтому нынешнюю воздушную войну правильнее рассматривать не как самостоятельный путь к победе, а как торг, который ведется взрывчаткой вместо дипломатических формулировок. Каждая уничтоженная электростанция, нефтеперерабатывающий завод, система ПВО или логистический узел меняет цену следующего политического решения, но далеко не обязательно приближает само решение. И здесь заключается самая неприятная логика нынешнего этапа: Москва и Киев способны становиться все эффективнее в причинении друг другу ущерба, одновременно оставаясь неспособными превратить этот ущерб в окончательный политический результат. Поэтому следующая переговорная позиция действительно может быть куплена ударами. Но цена этой позиции измеряется инфраструктурой, экономическими потерями и человеческими жизнями при отсутствии гарантии, что после ее покупки переговоры вообще состоятся.
Современная война на истощение определяется не только тем, сколько вооружений государство способно произвести или получить от союзников. Не менее важен второй, менее заметный цикл — способность вернуть поврежденную технику в строй быстрее, чем противник успевает окончательно уничтожить ее или вывести из эксплуатации. Поэтому ремонтный завод иногда имеет почти такое же стратегическое значение, как завод, выпускающий новые танки: одна и та же машина благодаря нескольким восстановлениям может фактически прожить несколько боевых жизней.
Именно этот аспект показывает сообщение DPA о возвращении Украине отремонтированных Leopard 2. Количество машин не раскрывается, однако важнее сама схема: поврежденные на украинском фронте немецкие танки отправляются в Литву, восстанавливаются на предприятии Lithuania Defence Services, созданном Rheinmetall и KNDS, причем работы оплачивает Германия, после чего техника снова возвращается Украине. Западная помощь таким образом постепенно превращается из разовых поставок оружия в полноценную инфраструктуру обслуживания войны. Танки уже не просто передаются Киеву, вокруг них создается европейский цикл ремонта, финансирования, снабжения запчастями и повторного возвращения на фронт.
Это принципиально меняет арифметику потерь. Подбитый Leopard далеко не всегда означает уничтоженный Leopard. Если экипаж способен эвакуировать машину, а повреждения позволяют восстановление, российским войскам приходится потенциально сталкиваться с ней снова. Но существует и обратная сторона: необходимость отправлять сложный ремонт в Литву показывает сохраняющуюся зависимость Украины от внешней промышленной базы. Между повреждением машины и ее возвращением проходит логистическая цепочка через несколько государств, требующая транспорта, запчастей, специалистов и финансирования. Россия же стремится вести значительную часть ремонта значительно ближе к фронту. Поэтому соревнование идет не просто между количеством танков, а между скоростью двух ремонтных систем.
И здесь особенно интересна роль Литвы. Небольшая страна, которая сама не является крупным производителем тяжелой бронетехники, становится частью распределенного европейского военно-промышленного пространства: Германия финансирует, немецко-французские оборонные концерны обеспечивают технологическую базу, Литва предоставляет ремонтные мощности, Украина эксплуатирует технику. В результате война постепенно превращает Восточную Европу в глубокий логистический тыл украинской армии. И эта инфраструктура имеет гораздо более долгий жизненный цикл, чем отдельный пакет помощи: однажды построенный ремонтный центр может обслуживать бронетехнику НАТО десятилетиями.
Поэтому суть новости DPA не в нескольких возвращенных Leopard. Главный результат войны измеряется не только уничтоженной техникой, но и скоростью ее воспроизводства. Если один танк можно трижды повредить и трижды вернуть в строй, привычная статистика «потерь противника» начинает гораздо хуже описывать реальное состояние армии. И чем дольше продолжается конфликт, тем важнее становятся именно такие невидимые системы: ремонтные базы, склады деталей, железные дороги, инженеры и производственные цепочки. Войну на истощение выигрывает не обязательно тот, кто меньше теряет. Иногда решающим оказывается тот, кто быстрее превращает вчерашнюю потерю в завтрашнюю боевую единицу.
Война технологий далеко не всегда движется от простого к сложному. Иногда наиболее эффективная инновация возникает тогда, когда дешевое и почти архаичное средство соединяют с современной электроникой. Воздушному шару больше двух столетий, беспилотная война в нынешнем виде существует считаные годы, но их комбинация потенциально решает одну из главных проблем дронов является дальность. Современная война оказывается не соревнованием за самое совершенное оружие, а поиском самого дешевого способа обойти дорогостоящие ограничения противника.
Такую тенденцию описывает The Economist. По данным журнала, Украина уже использует аэростаты для нескольких задач: отвлечения российской ПВО, доставки боеприпасов и работы в качестве радиоретрансляторов. С осени прошлого года, как утверждается в статье, в направлении России было запущено более тысячи таких аппаратов. Но наиболее интересен новый эксперимент: превращение аэростата фактически в воздушный носитель беспилотников. Шар поднимает дрон на несколько километров, переносит его в нужном направлении, после чего аппарат отделяется и продолжает полет самостоятельно. В описанном случае с Hornet беспилотник был доставлен примерно на 42 км и сброшен с высоты 8 км, сохранив около 95% заряда аккумулятора.
Если технология окажется масштабируемой, ее значение заключается даже не в дополнительных десятках или сотнях километров дальности. Украина получает возможность вынести часть наиболее энергозатратного участка маршрута за пределы собственного двигателя дрона. Высота одновременно увеличивает радиогоризонт, а сам аэростат способен работать ретранслятором. В результате дальность беспилотника начинает определяться уже не только емкостью аккумулятора или запасом топлива, а архитектурой всей системы доставки. Здесь появляется потенциально серьезная проблема для России: дешевый носитель позволяет экспериментировать с маршрутами и создавать новые направления угрозы без разработки принципиально нового дальнобойного беспилотника.
Однако заключительная формулировка The Economist о «безграничных возможностях» Украины явно требует осторожности. Аэростаты крайне зависимы от ветра и погоды, заметны для радиолокационных и оптических средств, обладают ограниченной грузоподъемностью и пока способны переносить преимущественно легкие аппараты. Россия также экспериментирует с подобными системами, хотя география преобладающих воздушных потоков действительно может давать Украине преимущество на отдельных маршрутах. Это не революционное оружие, которое само по себе изменит баланс войны, а очередной способ заставить российскую ПВО решать более сложную и дорогостоящую задачу. И именно в этом его реальная ценность.
Здесь проявляется более широкий парадокс нынешней войны. Россия и Украина постоянно создают дорогостоящие системы защиты, после чего противник ищет не обязательно более совершенное оружие, а дешевый способ обойти созданную защиту. Появляется РЭБ, развивается оптоволокно; усиливается ПВО, массово используются ложные цели; ограничивает дальность аккумулятор, появляется аэростат. Затем возникает средство против аэростата, после которого начинается следующий цикл. Цена защиты растет потому, что цена создания новой угрозы зачастую остается значительно ниже цены ее нейтрализации.
Поэтому суть материала The Economist не в том, что воздушные шары позволят Украине неожиданно изменить ход войны. Она в другом: граница между высокотехнологичным и примитивным оружием практически исчезла. Воздушный шар XVIII века превращается в носитель беспилотника XXI века именно потому, что война вознаграждает не технологическую красоту, а экономическую эффективность. И для России проблема заключается не столько в конкретном Hornet, который пролетит дополнительные километры, сколько в необходимости защищать огромное пространство от постоянно меняющегося набора дешевых угроз. В войне на истощение иногда выигрывает не тот, кто создал самое совершенное оружие, а тот, кто заставил противника потратить миллион на решение проблемы стоимостью в несколько тысяч.
На первый взгляд, передача Украине десяти шведских катеров является эпизодом настолько небольшой, что он теряется на фоне Patriot, самолетов, артиллерии и миллиардных пакетов помощи. Но именно такие решения иногда лучше показывают направление войны. Украина постепенно получает не отдельные образцы морской техники, а набор возможностей, позволяющих поддерживать функционирование собственного побережья и морских маршрутов в условиях, когда Черное море фактически стало еще одним полноценным фронтом.
В этом контексте стоит читать сообщение Bloomberg. Швеция передает десять скоростных катеров своей береговой охраны для буксировки, транспортных задач, спасательных операций и разминирования. Это продолжение значительно более широкой линии Стокгольма: ранее Швеция уже передавала Украине катера CB90, групповые лодки, средства морского наблюдения и другую технику, а официальный перечень шведской помощи прямо включает развитие украинских морских возможностей и разминирование. Поэтому десять новых судов важны не своей боевой мощью, а тем, что постепенно закрывают еще один элемент инфраструктуры морской устойчивости Украины.
Это создает довольно характерную проблему. Москва может наносить удары по портам, минировать или делать опасными отдельные морские районы и повышать стоимость украинского судоходства, однако каждое такое действие одновременно стимулирует европейцев финансировать инструменты, позволяющие Украине адаптироваться. Причем речь идет уже далеко не только о шведской помощи: Болгария, Румыния и Турция развивают собственные противоминные возможности, а европейские государства постепенно превращают безопасность Черного моря в отдельное направление оборонной политики. Россия способна создавать Украине проблемы на море быстрее, чем Европа способна полностью их устранить, но одновременно сама война ускоряет формирование инфраструктуры, предназначенной именно для нейтрализации российского давления.
И здесь возникает более интересная связь с происходящим вокруг украинских портов. Сейчас главным вопросом является уже не контроль над отдельным участком моря, а стоимость функционирования морской экономики: сколько потребуется тральщиков, ПВО, радаров, спасательных судов и страховых гарантий, чтобы зерновоз продолжал заходить в украинский порт. Современная морская блокада поэтому может существовать даже без физической блокады: достаточно сделать маршрут настолько опасным и дорогим, чтобы коммерческий оператор сам начал сомневаться в его использовании. Ответ Европы строится зеркально не обязательно уничтожить саму угрозу, достаточно постепенно снижать ее экономическую эффективность.
Поэтому суть новости Bloomberg находится далеко за пределами десяти катеров. Война создает вокруг Украины своеобразную морскую экосистему, в которой за каждым новым способом давления появляется новая система противодействия: мины рождают тральщики, атаки на суда (морское наблюдение, удары по портам) дополнительную ПВО. Война становится соревнованием не только оружия, но и способности постоянно восстанавливать нормальное функционирование пространства, которое противник пытается сделать непригодным для нормальной жизни. И если эта тенденция сохранится, одним из долговременных результатов войны станет гораздо более милитаризированное Черное море, причем значительная часть созданной для него европейской инфраструктуры останется там независимо от того, когда и на каких условиях закончится сама война.
Санкционная политика почти всегда существует одновременно в двух реальностях. В политической государствам необходимо демонстрировать последовательность: зависимость сокращается, связи разрываются, противник изолируется. В экономической существуют долгосрочные контракты, вложенные миллиарды, энергетическая безопасность и необходимость получать прибыль. Чем дольше продолжается конфликт, тем заметнее расстояние между этими двумя реальностями: санкции остаются политическим принципом, но бизнес начинает относиться к ним как к набору ограничений, внутри которого необходимо сохранить максимально возможное пространство для работы.
Этот парадокс подробно показывает Le Monde на примере TotalEnergies. Французская компания действительно избавляется от прямых 10% в «Арктик СПГ-2»: проекте, находящемся под американскими санкциями, однако сам выход организован так, чтобы попытаться вернуть около $1,3 млрд выданных проекту кредитов. Одновременно TotalEnergies сохраняет 19,4% «Новатэка» и 20% «Ямал СПГ», а значит, остается глубоко связанной с российской газовой отраслью. Получается не столько уход из России, сколько юридическая и финансовая оптимизация российского присутствия: от наиболее токсичного санкционного актива компания отказывается, стратегически ценные и пока разрешенные сохраняет.
Для Москвы это значительно важнее политической риторики Парижа или Брюсселя. Россия действительно потеряла огромную часть европейского трубопроводного рынка, однако СПГ оказался значительно более гибким товаром: его можно перевозить морем, перенаправлять между рынками и продавать через систему долгосрочных контрактов. Более того, по данным Le Monde, на фоне проблем с Ормузским проливом европейский импорт СПГ с Ямала вырос на 18%, а в мае 23 из 25 партий с предприятия отправились именно в ЕС. Возникает неудобная для европейской санкционной конструкции реальность: чем менее надежными становятся альтернативные источники энергии, тем выше экономическая ценность российского газа, от которого Европа политически собирается отказаться.
Но это вовсе не означает, что Москва «победила санкции». ЕС сократил долю российского газа с 45% в 2021 году до 13% в 2025-м и намерен полностью прекратить импорт российского СПГ с января 2027 года. Для России это серьезная стратегическая потеря рынка, который десятилетиями создавал предсказуемый спрос. Однако история TotalEnergies показывает другое: экономическая взаимозависимость исчезает значительно медленнее политических отношений. Заводы невозможно перенести, инвестиции нельзя мгновенно вернуть, а газовый контракт живет дольше большинства правительств. Поэтому французская компания одновременно может заявлять о строгом соблюдении санкций и получать около $400 млн ежегодно от торговли ямальским СПГ и формально эти две позиции пока не противоречат друг другу.
В этом и заключается более глубокая проблема европейской энергетической политики. Европа пытается построить безопасность через отказ от зависимости от России, но диверсификация не уничтожает зависимость как явление: она лишь распределяет ее между большим количеством поставщиков. Российский трубопровод можно заменить американским СПГ, катарским газом или поставками из других регионов, однако затем война перекрывает Ормуз, меняется цена фрахта или возникает другой геополитический кризис — и вчерашний нежелательный поставщик снова становится экономически привлекательным. Энергетическая безопасность поэтому определяется не тем, с кем Европа хочет торговать в идеальном политическом мире, а тем, кто способен поставить необходимый объем газа в мире реальном.
Поэтому суть материала Le Monde не в лицемерии TotalEnergies и не в предполагаемом провале санкций. Компания ведет себя именно так, как обычно ведет себя крупный капитал: минимизирует политические риски, соблюдает юридические ограничения и одновременно защищает активы, контракты и прибыль. Настоящее противоречие находится между политическим желанием Европы окончательно разорвать энергетическую связь с Россией и физической реальностью глобального энергетического рынка. Пока российский газ остается доступным, другие маршруты периодически становятся ненадежными, а существующие контракты продолжают приносить сотни миллионов долларов, экономический развод Москвы и Европы будет происходить гораздо медленнее политического. И, возможно, наиболее показательно здесь именно то, что происходит сейчас: Европа готовится запретить российский СПГ в 2027 году одновременно увеличивая его импорт в 2026-м.
В дипломатии существует момент, когда важнее становится не содержание послания, а способ его доставки. Если Вашингтон действительно хотел просто сообщить Москве, что считает ее положение ухудшающимся, для этого существуют Госдепартамент, посольства и публичные заявления. Когда же директор ЦРУ лично и непублично приезжает в Москву разговаривать с руководителем ФСБ, это означает попытку создать отдельный канал коммуникации между двумя системами безопасности, то есть канал, предназначенный не для публики, а непосредственно для тех, кто принимает решения. Уже поэтому сам визит Джона Рэтклиффа может быть важнее сформулированного им предупреждения.
Именно такую картину рисует The New York Times. По данным газеты, Рэтклифф передал Александру Бортникову довольно необычное сообщение: американская разведка считает военные и экономические перспективы России достаточно неблагоприятными, чтобы Москве имело смысл договариваться сейчас, пока ее переговорная позиция не стала хуже. При этом директор ЦРУ, что принципиально важно, не привез ультиматум и не угрожал конкретными последствиями в случае отказа. Получается довольно специфическая конструкция: Вашингтон не говорит Кремлю «остановитесь, иначе мы сделаем X», а фактически предлагает собственную оценку будущего: «остановитесь, потому что продолжение войны, по нашим расчетам, работает против вас».
В данном случае находится слабое место американского аргумента. Чтобы предложение Рэтклиффа сработало, Кремль должен сначала согласиться с исходным предположением ЦРУ, что время действительно играет против России. Но Москва, судя по ее действиям, исходит из противоположного расчета: российская армия продолжает давление на фронте, военно-промышленное производство расширено, а Украина остается зависимой от западных денег, вооружений, перехватчиков ПВО и мобилизационного ресурса. Это вовсе не означает, что российская оценка обязательно правильна: экономика России несет растущие издержки, украинские дальние удары создают новые проблемы, а продолжение войны расходует огромные человеческие и материальные ресурсы. Но переговоры становятся возможными не тогда, когда одна разведка убедительно объясняет противнику, что он проигрывает, а когда сам противник начинает считать продолжение войны менее выгодным, чем соглашение. Именно такого изменения российского расчета NYT пока не демонстрирует.
Особенно любопытна другая деталь статьи: аналитики ЦРУ сомневаются, получает ли Путин объективную информацию от собственного окружения. Подобная гипотеза возможна, но она одновременно очень удобна для любой разведывательной системы: если действия противника не соответствуют твоему прогнозу, всегда можно предположить, что противник просто располагает неправильной информацией. Гораздо неприятнее допустить другую возможность: Путин может видеть приблизительно те же проблемы, что и американская разведка, но иначе оценивать их значение. Одинаковые данные вовсе не гарантируют одинакового решения. Для Вашингтона российские экономические потери могут выглядеть аргументом за прекращение войны; для Кремля они могут выглядеть приемлемой ценой за попытку улучшить положение на фронте и затем вести переговоры с более сильной позиции.
Поэтому, с позиции редакции, главный смысл секретной поездки Рэтклиффа заключается не в том, что глава ЦРУ приехал объяснять российскому руководству состояние российской экономики. Сам факт появления директора ЦРУ в Москве говорит о более фундаментальной вещи: несмотря на публичную конфронтацию, Вашингтон по-прежнему считает прямой разговор с российскими силовиками необходимым. И если администрация Трампа действительно пытается оживить зашедшие в тупик переговоры, визит можно воспринимать как попытку выяснить не только готовность России к сделке, но и цену, при которой такая готовность вообще появляется. Войны редко заканчиваются потому, что одна сторона убедила другую в ошибочности ее картины мира. Они заканчиваются тогда, когда обе стороны независимо приходят к одному и тому же неприятному выводу: следующий год войны способен стоить больше, чем компромисс сегодня. Судя по описанию NYT, Вашингтон пытается убедить Москву, что этот момент уже наступил. Главный вопрос теперь в том, считает ли так сама Москва.
Война на истощение начинается не тогда, когда заканчиваются наступательные операции, а тогда, когда главным вопросом становится уже не захват очередного населенного пункта, а кто способен дольше восполнять ракеты, ремонтировать инфраструктуру, финансировать государство и компенсировать экономические потери. К такой модели все заметнее приближается российско-украинский конфликт: обе стороны пытаются воздействовать не только на армию противника, но и на материальную систему, позволяющую ему продолжать войну.
По данным источников Bloomberg, Москва считает переговорный процесс фактически исчерпанным и рассматривает усиление ударов по Киеву и наиболее чувствительным секторам украинской экономики. Одновременно Украина последовательно расширяет атаки на российские НПЗ, порты и логистические объекты. В результате возникает своеобразная экономическая дуэль: Киев пытается увеличить стоимость войны для России, Москва доказать, что способна нанести украинской экономике значительно больший ущерб в ответ.
Россия обладает большей территорией, более крупной экономикой, собственным производством значительной части вооружений и энергетическими экспортными доходами. Поэтому Кремль, судя по описанию Bloomberg, исходит из того, что санкции и украинские удары по нефтяной инфраструктуре неприятны, но не являются критическими. Москва делает ставку на другое: российская экономика должна выдержать взаимное истощение дольше, чем украинская энергетика, промышленность и государственный бюджет. В этом смысле удар по НПЗ и удар по украинской электростанции имеют разный стратегический вес не из-за стоимости конкретного объекта, а из-за способности каждой экономики быстро компенсировать потерю.
Украина фактически воюет не только собственным экономическим ресурсом: бюджет поддерживается внешним финансированием, ПВО зависит от иностранных перехватчиков, поврежденная энергетика восстанавливается в том числе за европейские деньги. Поэтому Москва пытается истощить не столько Украину как отдельную экономику, сколько устойчивость всей системы внешней поддержки Киева. И здесь война становится значительно шире карты фронта: Россия проверяет, быстрее ли будет разрушаться украинская инфраструктура, чем Европа успеет ее восстанавливать, и раньше ли закончится западная политическая готовность платить, чем российская способность продолжать давление.
Таким образом, нынешнее возвращение от переговоров к ударам выглядит закономерным, но одновременно опасным. Когда обе стороны уверены, что обладают большим запасом прочности, компромисс воспринимается не как рациональный выход, а как преждевременная уступка. Москва считает своим преимуществом масштаб ресурсов, Киев: способность наносить асимметричный ущерб и опираться на ресурсы Запада. Значит, главный вопрос следующего этапа войны будет заключаться не только в том, кто продвинется дальше на фронте. Гораздо важнее: чья система первой перестанет компенсировать собственные потери. В войне на истощение проигрывает не обязательно тот, кому нанесли больший ущерб, а тот, кто первым обнаружил, что больше не способен его восполнять.
Внешнеполитический разворот редко означает переход из одного лагеря непосредственно в противоположный. Гораздо чаще меняется не национальный интерес, а способ его реализации. Новая Венгрия Петера Мадьяра демонстративно возвращается в европейский политический мейнстрим, но одновременно старается не принимать на себя всю цену политики наиболее последовательных сторонников Киева. Поэтому нынешнюю линию Будапешта правильнее рассматривать не как превращение Венгрии из «пророссийской» в «проукраинскую», а как попытку избавиться от орбановской исключительности, сохранив пространство для собственного прагматизма.
Это противоречие хорошо видно из документа, о котором пишет Der Spiegel. Правительство Мадьяра теперь официально осуждает российскую военную операцию, поддерживает территориальную целостность Украины в международно признанных границах и, что особенно показательно, прямо называет поведение России «угрозой для Венгрии, Европы и мирового порядка». Для Москвы это неприятное изменение: исчезает один из наиболее заметных голосов внутри ЕС, годами оспаривавший значительную часть общеевропейской линии в отношении России. Однако политическая риторика Будапешта изменилась заметно сильнее, чем его практическая политика.
Венгрия по-прежнему не собирается поставлять Украине оружие и выступает против ускоренного вступления страны в Евросоюз. Именно здесь проходит граница нового курса. Мадьяр готов согласиться с европейским определением источника угрозы, но не готов автоматически соглашаться со всеми средствами борьбы с этой угрозой. Россия теперь официально противник европейского порядка, Украина является государством, имеющим право на самооборону, но из этого для Будапешта пока не следует, что венгерское оружие должно оказаться на украинском фронте. Такая позиция значительно ближе к европейскому консенсусу, но все еще далека от политики Варшавы или стран Балтии.
Орбан годами пытался одновременно пользоваться экономическими преимуществами членства в ЕС и сохранять максимально независимую внешнеполитическую линию, превратив отношения с Брюсселем в почти постоянный конфликт. Новому правительству выгоднее другая конструкция: восстановить отношения с европейскими институтами, избавиться от репутации внутреннего оппонента ЕС и одновременно сохранить право ограничивать собственное участие в украинском конфликте. Иными словами, Мадьяр меняет политическую цену венгерской автономии: вместо конфронтации с Брюсселем, согласие по стратегической рамке, но торг вокруг конкретных обязательств.
Настоящий разворот начинается там, где за новой формулировкой появляются новые материальные обязательства: оружие, деньги, войска или отказ от прежних красных линий. Пока этого не произошло, Венгрия не столько перешла на сторону Киева, сколько перестала быть европейским исключением в отношении Москвы. И, возможно, именно это наиболее точно характеризует новую эпоху после Орбана: Будапешт больше не хочет спорить с Европой о том, кто является угрозой, но оставляет за собой право решать, сколько Венгрия должна заплатить за противодействие этой угрозе.