Современная война дронов породила экономический парадокс: сбить цель недостаточно, ее необходимо сбить за приемлемую цену и иметь возможность повторить это тысячи раз. Беспилотник стоимостью в десятки тысяч долларов способен заставить противника расходовать значительно более дорогую зенитную ракету, поэтому постепенно соревнование переходит от характеристик отдельных систем к стоимости одного перехвата, количеству доступных боеприпасов и способности промышленности постоянно восполнять их запас. ПВО превращается из технологической задачи в экономику массового производства. Именно в этой логике следует рассматривать описанное Military Watch Magazine (MWM) расширение российских поставок «Панцирей». «Ростех» передал Минобороны новую партию мобильных «Панцирь-С» и стационарных «Панцирь-СМД», которые все активнее используются для прикрытия военных, промышленных и других важных объектов. По данным издания, современные версии способны обнаруживать воздушные цели примерно за 80 км и поражать их на дистанции до 20 км. Но значительно интереснее максимальной дальности другая характеристика: компактная ракета «Гвоздь» позволяет довести боекомплект одного комплекса до 48 относительно дешевых перехватчиков, предназначенных прежде всего для борьбы с массовыми малоразмерными целями. Это вполне рациональная адаптация к изменившейся украинской стратегии. Киев сделал ставку на многочисленные дальние беспилотники, пытаясь заставить Москву защищать огромную территорию: НПЗ, аэродромы, заводы, логистические центры и столичный регион. Полностью закрыть такую территорию практически невозможно. Поэтому Россия, судя по описанию MWM, движется в сторону эшелонированной модели: дорогие дальнобойные системы оставляются для сложных целей, тогда как непосредственную защиту объектов получают специализированные комплексы с более дешевыми боеприпасами. Если стоимость перехвата приближается к стоимости атакующего средства, одно из главных экономических преимуществ массовой дроновой кампании начинает сокращаться. Однако здесь возникает следующий виток технологической спирали. Любая успешная защита меняет поведение атакующей стороны. Больше «Панцирей» означает стимул для Украины увеличивать количество беспилотников в одном налете, совершенствовать маршрутизацию, снижать высоту полета, применять ложные цели и пытаться перегружать конкретные участки ПВО. Россия отвечает дополнительными радарами, дешевыми перехватчиками и увеличением плотности комплексов. Таким образом, преимущество получает не тот, кто однажды создал технологически совершенную систему, а тот, кто способен быстрее и дешевле адаптироваться после каждого изменения противника. Именно поэтому фотографии ПВО на московских крышах можно интерпретировать одновременно как свидетельство российской уязвимости и как свидетельство способности государства адаптироваться к угрозе, которой несколько лет назад практически не существовало. В этом и заключается главное значение происходящего. Украинские дальние удары заставили Россию расходовать огромные ресурсы на защиту собственного тыла и уже в этом заключается один из результатов кампании. Но Россия пытается превратить возникшую проблему из чрезвычайной в промышленно управляемую: не искать абсолютную защиту от каждого дрона, а сделать массовый перехват достаточно дешевым и масштабируемым. Война беспилотников поэтому постепенно становится войной производственных функций: сколько средств нападения одна сторона способна выпустить за месяц и сколько дешевых средств перехвата другая способна поставить напротив них. И если «Панцирь-СМД» с массовыми малогабаритными ракетами действительно покажет заявленную эффективность, главный результат будет заключаться не в непроницаемом российском небе (такого не существует), а в повышении количества и стоимости ресурсов, которые Украине придется затрачивать для достижения прежнего результата.
Пруф
💸Готовы заплатить деньги за уникальный контент 👉Прислать новость
-
-
В этом материале Daily Express важнее отделить два разных уровня: российскую политическую риторику и реальный вопрос о том, где проходит граница между военной помощью Украине и непосредственным участием западного государства в войне. Формулировки Лаврова намеренно оставляют эту границу размытой. Москва не говорит, каким именно будет ответ и какое действие Лондона окончательно изменит его статус в российских расчетах. Такая неопределенность сама по себе является инструментом сдерживания. Особенно существенна формулировка о «прямом вовлечении британских ракетных войск». Если речь идет только о британском происхождении оружия или беспилотников, этого недостаточно, чтобы автоматически считать Великобританию стороной международного вооруженного конфликта. Поставщик оружия не становится участником войны исключительно вследствие поставки. Совсем другой уровень возникает, если военнослужащие государства-поставщика непосредственно участвуют в выборе целей, программировании ударов или применении систем. Именно вокруг этой серой зоны Москва на протяжении войны пытается построить политическую конструкцию постепенного превращения западной помощи в прямое участие. При этом издание правильно напоминает о проблеме российских «красных линий». За годы войны Запад последовательно передавал Украине системы, которые первоначально считались слишком эскалационными: современные танки, дальнобойные ракеты, боевые самолеты. Москва отвечала предупреждениями, но прямого российско-натовского столкновения не произошло. Это могло сформировать в европейских столицах представление, что российские угрозы являются преимущественно инструментом психологического давления. Однако именно здесь возникает риск ошибочного экстраполирования прошлого: то, что предыдущие пороги оказались проходимыми, не означает отсутствия вообще какого-либо порога. Задача подобных заявлений достаточно рациональна. Москве необязательно действительно атаковать Британию, чтобы предупреждение работало. Достаточно заставить Лондон учитывать вероятность последствий при каждом следующем решении: от передачи новых средств поражения до возможного участия специалистов в их применении. Для Великобритании действует обратная логика: если каждое российское предупреждение автоматически ограничивает помощь Украине, Москва получает фактическое право определять допустимые границы западной политики одной угрозой эскалации. Поэтому обе стороны заинтересованы сохранять двусмысленность: Россия относительно своего ответа, Британия относительно глубины собственного участия. Самое опасное здесь заключается не в самой фразе Лаврова о том, что ему «жаль Британию». Такие выражения предназначены прежде всего для политического эффекта. Гораздо серьезнее постепенное сокращение дистанции между сторонами: украинские удары становятся глубже, западные технологии сложнее, российские ответные операции масштабнее, а инциденты затрагивают пространство соседних европейских государств. Большие войны далеко не всегда расширяются потому, что кто-то сознательно решил начать еще одну войну. Иногда они расширяются потому, что каждая сторона уверена: противник отступит после следующего повышения ставки. Поэтому главный вопрос, поставленный Express, действительно остается открытым: не исполнит ли Москва очередную угрозу, а насколько долго Москва и Лондон смогут повышать ставки, не совершив взаимной ошибки в оценке того, где для другой стороны находится настоящий предел.
-
Статья Bloomberg важна тем, что показывает первые практические последствия переноса российско-украинской войны на экспортную логистику Черного моря. Здесь стоит уточнить формулировку: судя по приведенному содержанию, речь идет прежде всего о государственных закупках зерна у российских производителей для поддержки внутреннего рынка, а не о том, что Россия собирается импортировать зерно из-за его нехватки. Одновременно Москва ищет альтернативные экспортные маршруты после повреждения инфраструктуры Новороссийска. И это принципиальное различие. Россия остается одним из крупнейших мировых экспортеров зерна, а приведенные Bloomberg 75 млн тонн уже собранной пшеницы указывают, что непосредственная проблема находится не столько в наличии урожая, сколько в возможности своевременно вывезти его на внешний рынок. Если терминалы простаивают, суда сталкиваются с повышенными рисками, страхование дорожает, а логистика замедляется, зерно остается внутри страны. Тогда давление возникает уже на производителей: предложение растет, внутренние цены могут снижаться, а экспортная выручка откладывается. Именно здесь становятся понятны государственные закупки, продление кредитов и субсидирование продаж. Для Украины удары по российской черноморской логистике поэтому могут быть экономически чувствительнее, чем уничтожение отдельных складов. Новороссийск является одним из ключевых узлов российского экспорта, и нарушение его работы заставляет Москву искать более длинные и дорогие маршруты, увеличивать защиту портов и торгового судоходства и фактически платить дополнительную «военную премию» за каждую экспортную операцию. Это реальный эффект украинской стратегии: даже временное нарушение логистики способно создавать издержки значительно шире стоимости непосредственно поврежденного объекта. Однако здесь возникает уже знакомая асимметрия. Россия одновременно наносит удары по портовой инфраструктуре Одесского региона, от которой критически зависит украинский экспорт. Bloomberg справедливо соединяет эти процессы: Москва и Киев постепенно превращают Черное море из экспортного коридора в еще один театр экономической войны. И если обе стороны начинают системно поражать инфраструктуру, обеспечивающую продажу зерна, последствия перестают быть исключительно российскими или украинскими. Россия и Украина вместе обеспечивают более четверти мирового экспорта пшеницы, а нынешняя эскалация, как отмечает издание, совпала со сбором урожая. В этом и заключается наиболее важный вывод. Зерновая война способна создать парадокс, при котором обе стороны имеют урожай, но возможность превратить его в экспортную выручку становится военной переменной. Для России проблема пока выглядит скорее как удорожание и усложнение логистики, чем как дефицит зерна. Для Украины риски потенциально выше из-за меньшего количества альтернативных маршрутов и большей зависимости экономики от внешней торговли. Но если взаимные удары по портам и торговому судоходству продолжатся, вопрос выйдет далеко за пределы Москвы и Киева: Черное море начнет экспортировать на мировой рынок уже не только зерно, но и стоимость военного риска.
-


Материал The New York Times интересен прежде всего своей необычной для военной журналистики оптикой. Здесь почти нет разговора о фронте: война показана через поврежденную крышу, запах гари, заколоченные окна и людей с граблями вокруг тысячелетнего монастыря. Но именно такая оптика позволяет увидеть более широкий сюжет: война разрушает не только инфраструктуру настоящего, но и материальные свидетельства прошлого, причем восстановить исторический памятник зачастую намного сложнее, чем обычное здание. При этом в самой статье есть принципиально важная оговорка, которую нельзя терять. The New York Times прямо пишет, что неизвестно, был ли российский беспилотник намеренно направлен на Успенский собор. Это существенно отличает установленный факт (повреждение храма во время массированной атаки на Киев) от утверждения о сознательном выборе религиозного объекта в качестве цели. Собор, судя по описанию, избежал катастрофических разрушений: пострадали купол и кровля, возник пожар, однако спасателям удалось остановить огонь, и крупнейший в Украине иконостас сохранился. Священнослужители также успели вынести наиболее ценные реликвии. Но у истории Киево-Печерской лавры существует еще один слой, который делает этот эпизод особенно символичным. Это один из важнейших центров православной культуры, история которого значительно старше современных национальных государств и нынешнего конфликта. Наследие Лавры невозможно аккуратно поместить исключительно в российский или украинский политический нарратив: оно принадлежит общей истории восточнославянского православия, которая сегодня сама стала предметом политического размежевания. Поэтому повреждение такого памятника особенно парадоксально: война, во многом сопровождаемая спором об общей истории, одновременно физически угрожает объектам, эту общую историю сохранившим. Есть и менее заметная, но важная деталь: собор уже однажды был практически уничтожен во время Второй мировой войны и полностью восстановлен только десятилетия спустя. Теперь Министерство культуры снова обсуждает временную защиту крыши перед зимой, а дальнейшие работы зависят от финансирования. Так культурное наследие становится еще одним должником войны: сначала средства необходимы ПВО, энергетике, армии, жилью и критической инфраструктуре, а реставрация исторических объектов неизбежно конкурирует с гораздо более срочными потребностями государства. Поэтому главный смысл материала The New York Times находится не в попытке сделать из поврежденного собора очередной политический символ. Скорее наоборот: он напоминает о том, насколько коротка политическая жизнь по сравнению с жизнью культурных памятников. Государства меняют границы, армии приходят и уходят, идеологии объявляют друг друга историческими ошибками, а сооружение XI века продолжает переживать очередную войну. Настоящая цена разрушения культурного наследия заключается именно в этой необратимости: промышленность можно построить заново, инфраструктуру восстановить, но уничтоженная часть тысячелетней истории уже никогда не будет подлинником.
-
edited
Материал Le Monde важен тем, что показывает войну не через фронт, территории или количество вооружений, а через одну из ее самых тяжелых серых зон: неопределенность вокруг пропавших без вести. Для семьи подтвержденная гибель, какой бы страшной она ни была, по крайней мере дает определенность. Исчезновение оставляет человека между двумя взаимоисключающими состояниями: надеждой на плен и необходимостью допустить смерть. Именно поэтому слова женщины «возможно, я буду искать его всю жизнь» фактически являются центральной мыслью всего материала. Есть и практическая сторона проблемы. Во время масштабной войны статус «пропавший без вести» может объединять совершенно разные случаи: военнослужащий мог погибнуть, оказаться в плену, быть раненым и эвакуированным без своевременной идентификации; тело могло остаться на территории, которую контролирует противник. Поэтому отсутствие информации само по себе не позволяет установить судьбу человека. Чем дольше продолжается война и чем больше людей проходят через фронт, тем больше накапливается таких неразрешенных историй, а идентификация погибших, обмен данными и сопоставление списков превращаются в отдельную бюрократическую и гуманитарную систему. Показательно и то, что семьи собрались именно в Стамбуле. Их обращение к Турции: попытка перенести проблему из двусторонней российско-украинской плоскости туда, где существует посредник, способный разговаривать одновременно с Москвой и Киевом. Здесь международное участие действительно имеет практический смысл не в форме очередного политического заявления, а через доступ гуманитарных организаций к пленным, обмен списками, проверку мест содержания, передачу тел и установление личности погибших. Чем меньше прямого доверия между воюющими сторонами, тем важнее становится третья сторона, которой обе готовы хотя бы частично доверять. Но в статье Le Monde есть и более глубокая проблема. Государства неизбежно воспринимают войну статистически: мобилизованные, погибшие, пленные, пропавшие без вести, обмененные. Семья воспринимает ее совершенно иначе как одного конкретного человека, которого невозможно заменить никакой цифрой. Для государства «пропавший без вести» является юридическим статусом; для родственников это отсутствие финала собственной жизни. Именно поэтому такие семьи спустя годы продолжают искать информацию даже тогда, когда вероятность благополучного исхода становится все меньше. И здесь находится наиболее тяжелый долгосрочный эффект войны. После прекращения огня исчезновение людей не прекращается автоматически: остаются неизвестные захоронения, неопознанные тела, архивы мест содержания, люди, судьбу которых придется устанавливать годами. Мирный договор способен остановить стрельбу, но он не способен одномоментно вернуть семьям определенность. Поэтому вопрос пропавших без вести должен быть частью любых будущих переговоров не как гуманитарное приложение к «большой политике», а как одно из обязательных условий послевоенного урегулирования. Для государства война однажды может закончиться датой в документе. Для человека, который продолжает ждать пропавшего родственника, она заканчивается только тогда, когда появляется ответ.
-
Любая временная защита построена на предположении, что однажды чрезвычайная ситуация закончится и люди вернутся домой. Но когда война продолжается годами, «временно» постепенно превращается в постоянную жизнь и принимающее государство начинает требовать определенности. Поэтому европейская миграционная политика в отношении украинцев закономерно подходит к развилке: либо человек становится полноценной частью страны, в которой живет, либо государство начинает задаваться вопросом, сохраняются ли основания для его особого статуса. Так стоит воспринимать инициативу Дании, о которой пишет Rzeczpospolita. Копенгаген рассматривает возможность отказаться от автоматического предоставления временной защиты прибывающим из 14 областей Западной и Центральной Украины, которые могут быть признаны «относительно безопасными». Одновременно украинцев, получающих социальную помощь, хотят обязать работать, а детям закрыть возможность постоянно оставаться в украинской или англоязычной системе дистанционного образования. Это уже не столько ужесточение политики в отношении беженцев, сколько попытка закончить многолетнее существование в режиме ожидания. Логика датского государства достаточно прагматична. Если украинская семья находится в стране несколько лет и рассчитывает оставаться дальше, дети должны интегрироваться в местную образовательную систему, взрослые выходить на рынок труда, а зависимость от социальных выплат постепенно сокращаться. Если же человек прибывает из региона, который датские власти считают относительно безопасным, ему, вероятно, придется доказывать необходимость защиты индивидуально. Формула постепенно меняется с «мы предоставляем убежище, пока идет война» на «если вы остаетесь надолго, то становитесь частью общества». И высокая нагрузка на муниципалитеты лишь ускоряет этот переход. Для украинцев здесь возникает гораздо более серьезная проблема, чем возможное сокращение отдельных льгот. Как только европейское государство официально начинает разделять Украину на территории с разной степенью безопасности, появляется механизм для дальнейшего пересмотра самого принципа коллективной защиты. Сегодня это 14 областей и новые требования к трудоустройству, завтра при изменении ситуации перечень может расшириться. Причем массовые принудительные возвращения для этого совершенно необязательны: достаточно постепенно сделать специальный статус менее выгодным и одновременно повысить требования к тем, кто хочет остаться. Поэтому датская инициатива может оказаться симптомом гораздо более масштабного процесса. Европа не обязательно закрывает двери перед украинцами, скорее она постепенно меняет условия пребывания за этими дверями. После нескольких лет войны выбор становится жестче: либо полноценная интеграция в принимающую страну, либо постепенное возвращение в Украину там, где это будет признано возможным. И чем дольше продолжается война, тем труднее европейским правительствам объяснять собственным избирателям, почему чрезвычайный режим, создававшийся как временный, должен сохраняться без изменений неопределенно долго.
-
Война на истощение измеряется не фотографиями очередей, а временем: разовый дефицит создает неудобства, а если это уже система, то начинает меняться экономика. Поэтому длинные очереди за бензином в Москве сами по себе еще ничего не говорят ни о способности России продолжать войну, ни тем более о политической устойчивости Кремля. Настоящий вопрос заключается в другом: способны ли украинские удары сделать так, чтобы каждый следующий месяц поддержания российской нефтяной инфраструктуры обходился Москве дороже предыдущего. В репортаже BBC Стив Розенберг описывает очереди на московских АЗС, проблемы с перерабатывающими мощностями и логистикой, импорт бензина и временное возвращение к производству топлива более низкого экологического стандарта. Даже Путин уже признает, что атаки на промышленность и инфраструктуру наносят ущерб, хотя одновременно утверждает, что критических последствий они не создают. Это важное изменение, так как последствия войны становятся заметны российскому населению уже не через сводки с фронта, а через вполне бытовые вещи: наличие топлива, время в очереди и ощущение собственной безопасности. Но BBC делает следующий шаг слишком быстро, связывая эти проблемы с растущей тревожностью общества и противопоставляя бензиновый дефицит демонстративному государственному патриотизму. Между тем очередь из 80 автомобилей еще не свидетельство стратегического истощения, а тревога не политический протест. Россия обладает крупной сырьевой базой, государство способно перераспределять ресурсы в пользу армии и промышленности, а население адаптироваться к ухудшению условий значительно дольше, чем может предполагать противник. Более того, внешние удары способны не только увеличивать недовольство, но и укреплять объяснение Кремля, что страна находится под внешней угрозой. Поэтому эффективность украинской кампании против НПЗ следует оценивать совершенно иначе. Если удары вынуждают Россию постоянно ремонтировать предприятия, увеличивать импорт топлива, перестраивать логистику, сокращать экспорт и тратить все больше ресурсов на защиту переработки, тогда возникает накопительный экономический эффект. Если же после нескольких недель дефицита производство восстанавливается, а основные военные потребители продолжают получать топливо без серьезных ограничений, очереди останутся болезненным, но управляемым последствием войны. Для Киева принципиальная задача: не создать впечатляющую картинку российского кризиса, а превратить отдельные повреждения в устойчивую систему дополнительных расходов. Войну на истощение выигрывает не тот, кто однажды заставил противника стоять в очереди, а тот, кто заставляет его каждый следующий месяц тратить на сохранение прежнего уровня жизни и военной мощи больше, чем месяцем ранее. Поэтому главный показатель успеха украинских ударов появится не на московских заправках, а в динамике российской переработки, логистических издержек, бюджета и способности государства одновременно обеспечивать фронт и гражданскую экономику. Все остальное пока лишь показывает, что цена войны растет, но еще не отвечает на вопрос, стала ли она неприемлемой.
-
В материале Bloomberg есть два разных сюжета, которые важно не смешивать. Первый: конкретные обвинения властей Ботсваны в существовании схем, через которые граждан страны под видом работы или обучения пытаются вывезти для последующей службы в российских вооруженных силах. Второй описывает более широкий процесс: затяжная война заставляет обе стороны постоянно искать дополнительный человеческий ресурс далеко за пределами привычной мобилизационной базы. Если исходить из приведенных Bloomberg данных, Ботсвана выявила около 22 граждан, предположительно попавших в подобные схемы, а восьмерых удалось остановить в аэропортах Ботсваны, ЮАР и Эфиопии. Министр иностранных дел Феньо Бутале утверждает, что потенциальным рекрутам предлагают обучение или работу в сфере безопасности, а реальное предназначение поездки становится понятно позднее. При этом важно разделять подтвержденные действия властей Ботсваны и их утверждения о характере вербовки: задержание людей и расследования можно установить документально, тогда как обстоятельства каждой конкретной вербовки требуют отдельного доказательства. Bloomberg упоминает расследования и задержания, связанные с предполагаемой вербовкой, также в Кении, Зимбабве и ЮАР. Если такие эпизоды действительно образуют устойчивую систему, перед нами уже не отдельные посредники, а транснациональный рынок человеческого ресурса, возникший вокруг войны. Для России иностранные контрактники позволяют частично компенсировать потребность армии в людях, не прибегая к политически значительно более болезненной масштабной мобилизации внутри страны. Чем активнее африканские правительства начинают задерживать посредников, предупреждать граждан и вмешиваться непосредственно в аэропортах, тем выше дипломатические издержки для Москвы. Россия последние годы активно расширяла присутствие в Африке, предлагая себя как альтернативного Западу партнера. Обвинения в том, что граждан африканских государств заманивают на войну непрозрачными предложениями работы, способны вступить в прямое противоречие с этим образом, даже если российское государство отрицает причастность к конкретным схемам. Война на истощение постепенно превращает людей в такой же дефицитный ресурс, как ракеты, беспилотники и боеприпасы. Сначала государства расширяют внутреннюю мобилизационную базу, затем повышают выплаты контрактникам, а после этого возникают посредники и международные каналы рекрутирования. Когда государство начинает искать солдат за тысячи километров от фронта, это необязательно свидетельствует о его скором военном истощении, но почти всегда говорит о высокой цене восполнения потерь и нежелании полностью переносить эту цену на собственное общество. Именно этот аспект истории Bloomberg значительно важнее восьми человек, остановленных в аэропортах.
-
Президент Франции Эммануэль Макрон заявил об увеличении поддержки Украины после удара по Кривому Рогу. В сообщении в X он выразил сожаление в связи с последствиями российской атаки и заявил, что Россия продолжает наносить удары по украинским городам, в том числе по Киеву. По словам Макрона, на этом фоне Франция намерена усилить помощь Украине для защиты воздушного пространства. Он сообщил Владимиру Зеленскому о дополнительных поставках ракет-перехватчиков и продолжении военного сотрудничества. Французский президент также призвал другие страны, располагающие необходимыми запасами таких ракет, последовать примеру Парижа и увеличить поставки Киеву. Макрон заявил, что Россия пытается добиться своих целей за счёт ударов по Украине, однако выразил уверенность, что совместная поддержка со стороны европейских стран позволит Киеву продолжить сопротивление.
-
В Кривом Роге предупредили о возможных ударах по крупным торговым центрам. По словам главы Совета обороны города Александра Вилкула, соответствующая информация поступила от разведки. Он призвал жителей по возможности избегать посещения крупных ТЦ, а при необходимости выбирать торговые комплексы, оборудованные укрытиями, и во время воздушной тревоги спускаться в них. Ранее в Кривом Роге уже были атакованы два крупных торговых комплекса, «Эпицентр» и «Солнечная галерея». В последней воздушную тревогу объявили примерно за 20 минут до взрыва, однако магазины продолжали работать, и большинство посетителей оставались внутри.
-
Пентагон уволил сотрудников издания Stars and Stripes после конфликта вокруг редакционной независимости, сообщают американские СМИ. Уволенные журналисты считают, что причиной стали публикации с критикой ситуации на Ближнем Востоке, а также материалы о тяжёлых условиях службы экипажа авианосца USS Abraham Lincoln. По их мнению, увольнения связаны с попыткой ограничить редакционную свободу. Сами журналисты выступили против цензуры и назвали произошедшее «позором для ведомства и военнослужащих».
-
Германия направит Украине €60 млн дополнительной помощи, заявил глава МИД ФРГ Вадефуль. Из этой суммы €50 млн планируется выделить на гуманитарные нужды, ещё €10 млн — на обеспечение энергоснабжения, оснащение больниц и меры защиты от беспилотников. Кроме того, Вадефуль сообщил, что Берлин проводит переговоры с другими странами о возможной передаче Украине дополнительных систем ПВО.
-
После иранских ударов в ОАЭ начали дополнительно защищать топливные резервуары от атак беспилотников. Вокруг крупных ёмкостей с топливом устанавливают массивные металлические конструкции. Предполагается, что такие каркасы должны снижать риск прямого попадания БПЛА в резервуары или принимать удар на себя.
-
В Одессе отдыхающие обнаружили в море беспилотник, который удалось вытащить из воды. Судя по опубликованным кадрам, это может быть российский дрон-приманка типа «Гербера», который используется для отвлечения украинской ПВО. При этом украинские специалисты по беспилотникам отмечают, что некоторые версии «Герберы» могут оснащаться боевой частью.
-
Во Львовской области возле здания ТЦК из микроавтобуса выбросили тело мужчины, сообщают местные паблики. По предварительной информации, мужчине стало плохо во время мобилизационных мероприятий. Утверждается, что прибывшие медики пытались оказать ему помощь, однако спасти его не удалось. Официальных комментариев по поводу произошедшего пока не поступало.
-
Силы обороны Украины нанесли удар по логистическим объектам российской компании Ozon, сообщили в Минобороны Украины. В ведомстве уточнили, что ранее украинские силы также поражали 15 крупнейших логистических хабов Wildberries.
-
В Киев прибыл бывший спецпредставитель Дональда Трампа Кит Келлог, где провёл встречу с Владимиром Зеленским. В ходе переговоров вновь обсуждался вопрос поставок ракет-перехватчиков для американских комплексов Patriot. Зеленский заявил, что Украина готова закупать такие боеприпасы.
-

DeepState сообщает о новых продвижениях российских войск на фронте. По данным военного паблика, российские подразделения продвинулись в районе Артельного Харьковской области. Кроме того, сообщается о взятии под контроль Роднинского Донецкой области на Добропольском направлении.
-

Одесса и область с утра подвергаются массированной атаке РФ, под ударом, в частности, оказалась портовая инфраструктура, сообщают местные паблики. По данным мониторинговых каналов, по региону были запущены 17 ракет «Бандероль», четыре ракеты Х-59 и Х-31, около 10 авиабомб и порядка 70 беспилотников. Официальная подробная информация о последствиях атаки на данный момент не опубликована.
-

Число погибших в результате удара по торговому центру «Солнечная галерея» в Кривом Роге выросло до 16 человек, сообщили в ГСЧС. По данным ведомства, ещё 130 человек получили ранения, среди них 23 ребёнка. Пожар в здании торгового центра уже ликвидирован. Спасатели продолжают разбирать завалы, под которыми могут находиться люди.
- Older posts