Материал Le Monde важен тем, что показывает войну не через фронт, территории или количество вооружений, а через одну из ее самых тяжелых серых зон: неопределенность вокруг пропавших без вести. Для семьи подтвержденная гибель, какой бы страшной она ни была, по крайней мере дает определенность. Исчезновение оставляет человека между двумя взаимоисключающими состояниями: надеждой на плен и необходимостью допустить смерть. Именно поэтому слова женщины «возможно, я буду искать его всю жизнь» фактически являются центральной мыслью всего материала. Есть и практическая сторона проблемы. Во время масштабной войны статус «пропавший без вести» может объединять совершенно разные случаи: военнослужащий мог погибнуть, оказаться в плену, быть раненым и эвакуированным без своевременной идентификации; тело могло остаться на территории, которую контролирует противник. Поэтому отсутствие информации само по себе не позволяет установить судьбу человека. Чем дольше продолжается война и чем больше людей проходят через фронт, тем больше накапливается таких неразрешенных историй, а идентификация погибших, обмен данными и сопоставление списков превращаются в отдельную бюрократическую и гуманитарную систему. Показательно и то, что семьи собрались именно в Стамбуле. Их обращение к Турции: попытка перенести проблему из двусторонней российско-украинской плоскости туда, где существует посредник, способный разговаривать одновременно с Москвой и Киевом. Здесь международное участие действительно имеет практический смысл не в форме очередного политического заявления, а через доступ гуманитарных организаций к пленным, обмен списками, проверку мест содержания, передачу тел и установление личности погибших. Чем меньше прямого доверия между воюющими сторонами, тем важнее становится третья сторона, которой обе готовы хотя бы частично доверять. Но в статье Le Monde есть и более глубокая проблема. Государства неизбежно воспринимают войну статистически: мобилизованные, погибшие, пленные, пропавшие без вести, обмененные. Семья воспринимает ее совершенно иначе как одного конкретного человека, которого невозможно заменить никакой цифрой. Для государства «пропавший без вести» является юридическим статусом; для родственников это отсутствие финала собственной жизни. Именно поэтому такие семьи спустя годы продолжают искать информацию даже тогда, когда вероятность благополучного исхода становится все меньше. И здесь находится наиболее тяжелый долгосрочный эффект войны. После прекращения огня исчезновение людей не прекращается автоматически: остаются неизвестные захоронения, неопознанные тела, архивы мест содержания, люди, судьбу которых придется устанавливать годами. Мирный договор способен остановить стрельбу, но он не способен одномоментно вернуть семьям определенность. Поэтому вопрос пропавших без вести должен быть частью любых будущих переговоров не как гуманитарное приложение к «большой политике», а как одно из обязательных условий послевоенного урегулирования. Для государства война однажды может закончиться датой в документе. Для человека, который продолжает ждать пропавшего родственника, она заканчивается только тогда, когда появляется ответ.