Пруф

@proof24_ua · news · Russian · active

💸Готовы заплатить деньги за уникальный контент 👉Прислать новость

Subscribers 142K Subscribers, last 30 days: 148K → 142K −1K 24h
Reach per post (ERR) 32.0%45.5K avg views
Posting 29.2/day last 15 minutes ago
Reactions per 1K views 0.0
  1. Война меняет экономику не только разрушением объектов, но и изменением поведения тех, кто вообще не является ее непосредственным участником. Для нарушения торговли необязательно уничтожить порт, иногда достаточно сделать заход в него настолько рискованным, чтобы судовладельцы, страховщики и перевозчики сами начали отказываться от маршрута. Поэтому атаки на коммерческое судоходство имеют эффект, несопоставимый с физическим ущербом отдельному кораблю: стоимость войны переносится на тысячи будущих рейсов, которых еще даже не было. Как сообщает Bloomberg, за два дня в районе Новороссийска и Туапсе были атакованы по меньшей мере пять зерновозов. Причем принципиальная деталь заключается в том, что только один из перечисленных балкеров шел под российским флагом; остальные под флагами Мальты, Либерии, Сан-Марино и Маршалловых Островов. Некоторые уже загрузили десятки тысяч тонн российской пшеницы, другие только направлялись за грузом. Если эти суда действительно были выбраны в качестве целей намеренно, критерий риска фактически смещается с российского флага на сам факт обслуживания российского экспорта. Для иностранного судовладельца такое различие гораздо важнее политической риторики Киева или Москвы. Это дает Москве достаточно сильный аргумент: давление оказывается уже не исключительно на военную или нефтяную инфраструктуру РФ, а на международные суда, перевозящие продовольствие на глобальные рынки. Россия наверняка будет использовать это для обвинений Украины в создании угрозы мировой продовольственной безопасности, особенно перед странами Африки и Ближнего Востока, традиционно покупающими черноморское зерно. Но российская позиция имеет очевидную уязвимость: Москва сама систематически атакует украинскую портовую и логистическую инфраструктуру и усиливает давление на гражданское судоходство Украины. Поэтому требовать абсолютной неприкосновенности собственной экспортной логистики после превращения украинской логистики в инструмент военного давления становится политически все сложнее. Здесь возникает опасная логика взаимности, которая редко заканчивается там, где начиналась. Россия пытается сделать украинский экспорт слишком опасным и дорогим; Украина получает стимул сделать то же самое с российским. После этого военная эффективность измеряется уже не количеством поврежденных судов. Настоящим оружием становится риск: достаточно увеличить страховые премии, стоимость фрахта и вероятность потери корабля настолько, чтобы коммерческий рынок самостоятельно начал ограничивать перевозки. Порт при этом может продолжать работать, элеваторы оставаться заполненными, а зерно быть готовым к продаже, но экономическая цепочка перестает функционировать, потому что последний независимый участник решает, что заходить за грузом больше невыгодно. И именно здесь находится наиболее неприятное ядро происходящего. Когда обе стороны начинают рассматривать гражданскую логистику противника как продолжение его военной экономики, граница между экономической войной и войной против международной торговли постепенно исчезает. Россия и Украина могут считать такие действия рациональными инструментами взаимного истощения, но цену в конечном счете начинают определять не они: ее закладывают в контракты страховщики, перевозчики, трейдеры и покупатели зерна за тысячи километров от Черного моря. Пять атакованных судов сами по себе мировой рынок не изменят. Но если подобные эпизоды станут системой, главным результатом окажутся не пять поврежденных балкеров, а сотни капитанов и судовладельцев, которые однажды решат туда больше не идти.

  2. В воюющем государстве кадровые решения в силовом и дипломатическом блоках должны означать изменение стратегии или, по крайней мере, ответ на накопившиеся проблемы. Но бывает и обратная конструкция: перестановка формально происходит, а политический курс остается практически неизменным. Тогда назначение министров становится интересно не тем, что меняется, а тем, что власть сознательно решила не менять. Особенно показательно это после месяца, в течение которого два ключевых ведомства фактически управлялись временными руководителями. Как сообщает Le Monde, Владимир Зеленский внес в Верховную Раду кандидатуры Евгения Хмары на пост министра обороны и Андрея Сибиги главы МИД. Представления подтверждены спикером парламента Русланом Стефанчуком, а голосование запланировано на 19 августа. Украинские СМИ также подтверждают, что оба сейчас исполняют обязанности руководителей ведомств; перед голосованием кандидаты должны пройти встречи с парламентскими фракциями и профильными структурами. Поэтому речь идет скорее о легализации уже сложившейся управленческой конструкции, чем о новом политическом повороте. Особенно важна преемственность внешнеполитического курса. Переназначение Сибиги практически не дает оснований ожидать изменения украинской дипломатической линии: ставка по-прежнему будет сделана на западную военную поддержку, санкционное давление и сохранение максимально жесткой переговорной позиции в отношении Москвы. Хмара представляет другую тенденцию: усиление роли людей с силовым и специальным опытом непосредственно внутри политического управления обороной. При этом его назначение происходит после болезненной отставки Михаила Федорова: Le Monde ранее связывала эту кадровую историю с более широким политическим кризисом и вопросами о централизации принятия решений вокруг президента. И здесь возникает более существенный вопрос, чем персоналии Хмары и Сибиги. Чем дольше продолжается война, тем сложнее объяснять кадровые перестановки исключительно необходимостью повысить эффективность управления. Министр обороны управляет уже не просто армейским ведомством, а системой мобилизации, закупок, огромных финансовых потоков и отношений с западными партнерами; министр иностранных дел дипломатией страны, существование которой критически связано с решениями внешних союзников. В такой системе лояльность, управляемость и способность действовать внутри президентской вертикали неизбежно начинают конкурировать с автономностью и политическим весом самого министра. Поэтому назначение Хмары и Сибиги правильнее воспринимать не как начало новой главы, а как завершение предыдущей кадровой перестройки. Зеленский не предлагает парламенту новую стратегию войны и дипломатии: он закрепляет команду, с которой намерен продолжать существующую. И именно здесь находится политический смысл события: чем меньше пространство для изменения самой стратегии, тем больше внимания начинает уделяться людям, которым поручено ее реализовывать. Но персональная перестановка способна улучшить исполнение решений; она не способна заменить ответ на главный вопрос: насколько сама выбранная модель ведения войны, мобилизации ресурсов и отношений с союзниками соответствует возможностям страны после более чем четырех лет конфликта.

  3. В большой конфронтации существует соблазн объяснять угрозы противника его слабостью: если он повышает тон, значит, испытывает отчаяние. Но подобная конструкция удобна прежде всего политически. Угроза действительно может быть признаком ограниченности возможностей, но она также может быть инструментом сдерживания стороны, которая считает, что ее прежние предупреждения перестали воспринимать всерьез. Поэтому наиболее опасная ошибка начинается тогда, когда политическая интерпретация психологического состояния противника подменяет анализ его реальных возможностей и намерений. Такую рамку использует глава МИД Германии Йоханн Вадефуль. Как пишет Die Zeit, он назвал заявления Сергея Лаврова «абсурдной пропагандой» и проявлением отчаяния российского руководства, которое из-за растущих экономических и социальных последствий войны пытается угрозами воздействовать на страны, поддерживающие Украину. Поводом стали слова Лаврова о том, что Россия будет уничтожать все, что «поступает с Запада» для поддержки Украины, с добавлением: «И мы уже это делаем». Берлин фактически интерпретирует ужесточение российской риторики не как свидетельство расширения возможностей Москвы, а как следствие того, что существующее давление на Запад не приносит желаемого результата. Эта логика выглядит иначе. Москва наблюдает, как западная помощь за годы войны прошла путь от сравнительно ограниченных поставок до дальнобойных вооружений, разведывательной поддержки и обсуждения все более глубокого военно-промышленного сотрудничества. Поэтому заявления Лаврова можно рассматривать не только как пропаганду, но и как попытку восстановить постепенно утраченную функцию сдерживания: убедить европейские государства, что дальнейшее повышение уровня поддержки Украины будет иметь собственную цену. Это не означает, что каждое российское предупреждение обязательно будет реализовано. Напротив, многочисленные ранее обозначенные Москвой «красные линии» были пересечены без прямого российско-натовского столкновения, что объективно снижает убедительность следующих угроз. Но именно здесь позиция Вадефуля содержит собственный риск. Формула «ни одна российская операция не увенчается успехом» хорошо работает как политическая демонстрация уверенности, однако плохо подходит для управления неопределенностью. Возможная российская причастность к инциденту с беспилотником в Лейпциге, которую обсуждает Die Welt, требует доказательств, а не превращения предположения в установленный факт. Если каждое предупреждение Москвы заранее объявляется проявлением отчаяния, а каждый подозрительный инцидент автоматически вписывается в российскую гибридную кампанию, появляется риск построить стратегию на собственной интерпретации противника, а не на проверяемых данных. Москва совершает зеркальную ошибку, когда любое расширение западной помощи представляет доказательством прямой войны НАТО против России. В результате Россия и Европа постепенно оказываются внутри двух несовместимых карт реальности. Москва утверждает, что Запад последовательно становится участником войны и должен быть остановлен угрозой последствий; европейские столицы отвечают, что российские угрозы являются признаком слабости и потому не должны влиять на их решения. Самая опасная стадия сдерживания наступает не тогда, когда стороны боятся друг друга, а когда одна из них перестает верить предупреждениям другой. Если Берлин прав и российская риторика действительно является преимущественно попыткой психологического давления, твердая реакция Европы может ее нейтрализовать. Но если хотя бы часть предупреждений отражает реальные пределы терпимости Москвы, уверенность в том, что противник «отчаялся», способна превратить неверную интерпретацию его слабости в гораздо более серьезный просчет.

  4. В войне на истощение недостаточно считать количество уничтоженных объектов, необходимо считать «обменный курс» нанесенного ущерба. Сторона может проводить эффектные дальние операции, уничтожать дорогую инфраструктуру и демонстрировать технологические возможности, но стратегически проигрывать обмен, если противник за сопоставимые ресурсы наносит ей более системный и трудно восполнимый ущерб. Поэтому главный вопрос воздушной войны между Россией и Украиной постепенно меняется: не кто дальше и чаще способен наносить удары, а чья экономика платит большую цену за каждый следующий раунд взаимного разрушения. Такую проблему фактически описывает The Economist. Россия последовательно атакует украинские склады, распределительные центры и почтовую инфраструктуру, а наиболее серьезной угрозой становится давление на черноморские порты и гражданское судоходство. По приведенной изданием оценке, только недавние атаки на коммерческую инфраструктуру могли стоить украинскому бизнесу около $500 млн. Но потенциальный эффект морской блокады значительно масштабнее: Украине еще необходимо экспортировать около 50 млн тонн урожая, тогда как возможности Дуная ограничены. Dragon Capital оценивает непосредственный ущерб от блокады примерно в 0,6% ВВП в этом году, а проблемы с реализацией урожая способны ударить уже по следующему посевному циклу. Особенно неприятным для Киева становится изменение воздушного баланса. Российское производство баллистических ракет растет в тот момент, когда украинские запасы наиболее эффективных перехватчиков ограничены, поэтому ПВО приходится концентрировать вокруг небольшого количества приоритетных объектов. Возникает асимметрия: Москве необязательно уничтожать всю украинскую инфраструктуру: достаточно постоянно заставлять Киев выбирать между защитой энергетики, портов, промышленности, логистики и крупных городов. Показательно, что один из собеседников The Economist описывает нынешний обмен ударами футбольной метафорой: Украина «забила три гола», но Россия «тринадцать». Это субъективная оценка, однако она точно формулирует проблему стоимости обмена. На этом фоне украинские удары по российским НПЗ, нефтяным терминалам и логистике необходимо оценивать максимально прагматично. Они действительно заставляют Москву ремонтировать объекты, менять маршруты экспорта, искать танкеры и перераспределять ПВО. Но стоимость нанесенного России ущерба имеет стратегическое значение только в сравнении с тем, какой ущерб Россия способна одновременно создавать украинской экономике. И здесь исходные возможности сторон различаются: российская экономика больше и располагает значительно большей инфраструктурной избыточностью, тогда как Украина сильнее зависит от ограниченного количества экспортных маршрутов, западного финансирования и поставок дорогостоящих средств ПВО. Поэтому главный риск для Киева заключается не в том, что российские ракеты уничтожат какой-то конкретный склад или терминал. Опасность возникает, если Украина начинает проигрывать сам «курс обмена»: тратить больше ограниченных ресурсов на отражение и нанесение ударов, чем Россия вынуждена расходовать на их проведение и компенсацию последствий. Войны на истощение выигрываются не количеством красивых эпизодов и даже не абсолютной стоимостью уничтоженного имущества. Они заканчиваются тогда, когда одна из систем обнаруживает, что восполнять следующий миллиард ущерба ей становится труднее, чем противнику нанести этот миллиард. И если оценка The Economist верна, именно этот баланс сегодня становится для Украины значительно важнее очередной статистики прилетов и перехватов.

  5. В войне на истощение устойчивость определяется не отсутствием проблем, а способностью быстрее противника находить для них обходные решения. Можно повредить порт, усложнить фрахт или заставить изменить маршрут, но стратегический эффект появляется только тогда, когда система перестает успевать адаптироваться. Именно поэтому состояние российского нефтяного экспорта следует оценивать не количеством атак или временно остановленных отгрузок, а тем, насколько быстро Москва способна перестраивать логистику после каждого нового ограничения. Материал Reuters дает показательный пример такой адаптации. На фоне возросших рисков в Черном море Россия перенаправляет казахстанскую нефть KEBCO из Усть-Луги в Новороссийск, освобождая балтийские мощности под собственные поставки. По данным источников агентства, в сентябре отгрузка KEBCO через Усть-Лугу вообще не планируется, что позволит высвободить около 100 тысяч баррелей в сутки для российской нефти. Возникает своеобразная логистическая рокировка: более рискованный для российских грузов черноморский маршрут отдается казахстанской нефти, тогда как российские объемы получают дополнительное пространство на Балтике. Причина этой перестановки особенно показательна. Судовладельцы, по данным Reuters, все менее охотно отправляют танкеры за российской нефтью в Черное море из-за угроз безопасности, тогда как казахстанские партии считаются менее рискованными. Украинские удары, таким образом, уже воздействуют не только на физическую инфраструктуру, но и на коммерческое поведение перевозчиков. Однако Москва пока отвечает на это преимуществом масштаба: несколькими экспортными направлениями, возможностью перераспределять потоки и использованием различного статуса российской и транзитной нефти. Проблема существует, но пока не превращилась в блокаду. Это важная поправка к сообщениям о падении российского нефтяного экспорта. Пять недель снижения поставок и проблемы Новороссийска действительно показывают растущую цену украинской кампании для Москвы, однако Reuters одновременно демонстрирует, почему повреждение отдельных элементов еще не означает системного результата. Пока один маршрут способен частично принять объемы другого, а освободившиеся мощности можно перераспределить, российская нефтяная система продолжает работать. Более того, сама необходимость подобных маневров не обязательно означает слабость: в определенной степени именно для таких ситуаций крупные инфраструктурные системы и обладают избыточностью. Поэтому главный вопрос сейчас заключается не в том, испытывает ли Россия давление очевидно, испытывает. Вопрос в другом: кто быстрее, Украина в создании новых ограничений или Россия в поиске способов их обходить. Киеву для стратегического эффекта недостаточно заставить Москву поменять один порт на другой; необходимо постепенно сокращать количество доступных альтернатив и повышать стоимость каждой следующей адаптации. Пока Reuters показывает, что запас таких решений у России сохраняется. Настоящий перелом наступит лишь тогда, когда новая проблема будет возникать быстрее, чем Москва успевает найти для нее новый маршрут.

  6. В нефтяной войне количество потерянных баррелей само по себе мало что говорит о конечном экономическом результате. Государство может экспортировать меньше нефти и при этом не потерять пропорциональную долю доходов, если сокращение предложения одновременно поднимает мировые цены. Поэтому оценивать эффективность ударов по российской нефтяной инфраструктуре только по физическому снижению экспорта, значит, видеть лишь половину картины. Для Москвы имеет значение не столько число ушедших танкеров, сколько количество денег, которое в итоге поступило за проданную нефть. Этот нюанс особенно важен в свежих данных Bloomberg. По подсчетам издания, российский морской экспорт сокращается уже пятую неделю подряд, а за четыре недели по 16 августа снизился до 3,58 млн баррелей в сутки. Особенно показателен Новороссийск, где за последнюю неделю не было отгружено ни одной партии сырой нефти. Одновременно, по данным ОПЕК, российская добыча в июле снизилась до 8,89 млн баррелей в сутки, то есть минимального уровня за шесть лет. На первый взгляд складывается последовательная картина: украинские атаки начинают воздействовать уже не только на переработку, но и на экспортную логистику и потенциально на добычу. Однако сам Bloomberg приводит важную оговорку, которая делает разговор о российском «нефтяном кризисе» преждевременным. Даже после пяти недель снижения морские поставки остаются лишь немного ниже среднего показателя текущего года, а экспорт в 2026 году в целом существенно превышает средние уровни предыдущих лет войны. Более того, первоначальные атаки на НПЗ создавали для Москвы парадоксальный эффект: нефть, которую невозможно было переработать внутри страны, перенаправлялась на экспорт. Теперь Украина, судя по происходящему, пытается устранить эту возможность, воздействуя уже на сами экспортные узлы. Но Россия сохраняет альтернативные маршруты, ремонтные возможности и значительный запас адаптации. Если систематические удары действительно начинают сокращать российское предложение на глобальном рынке, они способны одновременно поддерживать мировые цены на нефть. Тогда возникает неприятный парадокс: Россия продает меньше баррелей, но получает больше за каждый оставшийся. В предельном случае часть физического ущерба может компенсироваться ценовым эффектом. Поэтому уничтоженный терминал или сокращение экспорта на несколько сотен тысяч баррелей еще не являются конечным показателем эффективности. Необходимо смотреть, что происходит с российской экспортной выручкой, бюджетными нефтегазовыми поступлениями, стоимостью ремонта и скидкой, с которой Москва вынуждена продавать сырье. В этом и заключается суть нефтяной войны, которую невозможно измерить фотографиями пожаров. Для Украины стратегический успех наступит не тогда, когда Россия станет экспортировать меньше нефти, а когда каждый потерянный баррель начнет приносить Москве больше финансового ущерба, чем рост цены способен компенсировать. Для России задача прямо противоположная: сохранить денежный поток даже при сокращении физических объемов. Поэтому нынешние данные Bloomberg действительно являются тревожным сигналом для Москвы, но еще не свидетельством перелома. В конечном счете эту борьбу решит не количество остановленных танкеров, а гораздо менее зрелищная цифра: сколько реальных нефтяных доходов останется у российского государства после того, как рынок пересчитает последствия украинских ударов.

  7. Экономический ущерб сам по себе еще не является стратегическим результатом. Можно уничтожать инфраструктуру противника, увеличивать его расходы и создавать нервозность внутри финансовой системы, но главный вопрос всегда остается прежним: какое политическое или военное преимущество получено взамен потраченных ресурсов? В войне на истощение особенно легко перепутать впечатляющие цифры ущерба с эффективностью стратегии, хотя между ними может существовать огромная дистанция. Поэтому данные The Washington Post об оттоке средств из российских банков интересны не как очередное свидетельство скорого «краха России», а как показатель возрастающей стоимости войны для Москвы. По данным издания, только за первые две недели августа россияне сняли 286,4 млрд рублей, после $7,3 млрд в июле и более $4,5 млрд в июне. Одновременно растет бюджетный дефицит, банки испытывают дополнительную нагрузку из-за кредитования оборонной промышленности, а украинские удары по НПЗ, логистике и крупным коммерческим объектам увеличивают неопределенность для бизнеса. Но отток наличности еще не означает банковский кризис, а предположения о возможной конфискации вкладов пока остаются именно предположениями. Украина последовательно переносит войну в российский тыл, пытаясь сделать конфликт ощутимым не только для армии, но и для бизнеса, промышленности и населения. Такая логика понятна: если невозможно быстро изменить положение на фронте, можно попытаться увеличить экономическую цену его сохранения. Однако стоимость нанесенного России ущерба необходимо сопоставлять со стоимостью его создания для самой Украины. Дальнобойные беспилотники, ракеты, разведка и производственные мощности тоже являются ограниченным ресурсом: особенно для страны, критически зависящей от внешнего финансирования и испытывающей дефицит людей, вооружений и бюджетных средств. Уничтоженный склад на несколько миллиардов может выглядеть впечатляющим результатом, но если Москва после этого не сокращает военные расходы, не меняет переговорную позицию и продолжает восполнять потери, экономический ущерб остается ущербом, а не политическим достижением. Более того, если для поражения хорошо защищенных целей приходится расходовать сотни дорогостоящих средств поражения, возникает вопрос альтернативной стоимости: какую военную задачу можно было решить теми же ресурсами на фронте, против логистики или менее защищенных объектов. Это не аргумент против дальних ударов как таковых, а вопрос их места в общей стратегии. Поэтому главным показателем эффективности украинской кампании против российской экономики должны становиться не миллиарды заявленного ущерба и не количество пораженных объектов. Настоящий показатель: изменение поведения противника на единицу собственного затраченного ресурса. Если удары заставляют Россию перераспределять ПВО, увеличивать расходы, менять логистику и отвлекать ресурсы от фронта: они выполняют стратегическую функцию. Если же конечным результатом остается преимущественно эффектная статистика разрушений, Киев рискует попасть в ту же ловушку войны на истощение, которую рассчитывает создать для Москвы. В такой войне важно не просто сделать противнику больнее, а важно добиться, чтобы каждый потраченный собственный ресурс приближал достижимый политический результат быстрее, чем истощает того, кто его расходует.

  8. Поэтому главный риск для Москвы заключается не обязательно в сценарии 1917 года, которым пугает The Times, и не в неизбежном банковском крахе оснований объявлять такие исходы предрешенными пока нет. Он значительно прозаичнее. Военная экономика может оказаться достаточно сильной, чтобы продолжать войну, и одновременно недостаточно эффективной, чтобы сделать ее продолжение рациональным. Именно здесь проходит граница между экономической устойчивостью и стратегическим успехом. Россия уже доказала, что прогнозы ее быстрого экономического обрушения были преждевременными. Но из этого вовсе не следует обратное, что время автоматически работает на Москву. В войне на истощение опаснее всего не нехватка денег сама по себе, а убежденность каждой стороны, что предел прочности противника обязательно наступит раньше собственного.

  9. Экономики редко рушатся в тот момент, когда о крахе начинают говорить их противники. Гораздо чаще происходит обратное: государство способно годами сохранять макроэкономическую устойчивость, одновременно постепенно расходуя ресурс, на котором эта устойчивость держится. Военная экономика особенно обманчива: огромные государственные заказы поддерживают заводы, занятость и зарплаты, поэтому производство оружия статистически выглядит как экономическая активность. Но ракета после запуска исчезает, танк после уничтожения приходится производить заново, а деньги, направленные на войну, уже невозможно одновременно вложить в инфраструктуру, технологии или гражданский бизнес. Поэтому настоящий вопрос заключается не в том, «рухнет ли Россия», а какую цену она способна платить за войну и как долго готова ее платить. Редколлегия The Times предлагает значительно более драматичную картину, называя российскую экономику «практически разгромленной» почти пятилетней войной. В качестве доказательств приводятся ухудшение прогноза роста ВВП на 2026 год до 0–1%, растущий бюджетный дефицит, дорогие кредиты для бизнеса и рекордное количество личных банкротств. Особое внимание издание уделяет Андрею Клепачу, бывшему главному экономисту ВЭБ, который предупреждал, что Россия не выиграет затяжное соревнование на истощение и ошибается, ожидая экономического краха Украины. Его последующий уход The Times практически напрямую связывает с этими заявлениями. Однако между наличием серьезных структурных проблем и тезисом о почти разрушенной экономике существует огромная дистанция, которую редакционная колонка издания проходит слишком быстро. Стоит подчеркнуть, что есть очевидный контраргумент. Прогнозы скорого экономического краха Москвы звучат практически с начала войны, однако Россия адаптировала внешнюю торговлю, перенаправила энергетический экспорт, расширила оборонное производство и сохранила способность финансировать военные расходы значительно дольше, чем предполагали многие западные аналитики. Поэтому очередное утверждение о приближающемся коллапсе закономерно воспринимается в Москве скептически. Но именно эта устойчивость создает опасность противоположной иллюзии. То, что экономика выдержала предыдущие четыре года, не означает, что каждый следующий год войны обходится ей по той же цене. Высокие ставки, дефицит работников, растущие военные расходы и необходимость выбирать между оборонным заказом и гражданскими инвестициями имеют накопительный эффект. Клепач фактически говорил не о неизбежном крахе завтра, а о том, что стратегия ожидания, будто противник обязательно истощится первым, сама по себе чрезвычайно рискованна. И здесь находится слабое место аргумента The Times. Украина тоже не существует в экономическом вакууме и тем более не финансирует войну исключительно собственными ресурсами. Значительная часть ее финансовой и военной устойчивости обеспечивается США и Европой. Поэтому война на истощение давно перестала быть соревнованием российской и украинской экономик. Россия расходует собственные государственные, промышленные и демографические ресурсы, тогда как Украина сочетает свои ресурсы с возможностями значительно более крупной западной коалиции. Но и западная поддержка не является бесконечной физической величиной: она зависит от бюджетов, производства вооружений, выборов и политической готовности обществ продолжать оплачивать конфликт. Получается странная война, где каждая сторона рассчитывает не столько уничтожить экономику противника, сколько дождаться момента, когда его политическая система первой решит, что дальнейшая цена слишком высока.

  10. Эскалация редко выглядит как одно большое решение, после которого война внезапно переходит на новый уровень. Гораздо чаще она складывается из десятков небольших шагов, каждый из которых по отдельности кажется контролируемым и рациональным. Сначала меняется тип поставляемого оружия, затем его дальность, потом география применения. Проблема возникает в тот момент, когда количественное накопление таких решений начинает менять уже не возможности одной из сторон, а сам характер участия государств, формально находящихся за пределами войны. The Times сообщает, что британские беспилотники уже применяются Украиной для дальних ударов внутри России, включая атаки на НПЗ и логистические объекты. Британия намерена поставить Украине около 150 тыс. дронов в этом году, а ограничения на применение западного дальнобойного оружия по российской территории Вашингтон и Лондон начали снимать еще в 2024 году. Российское посольство теперь предупреждает: чем глубже будет британское вовлечение, тем «выше цена», которую придется заплатить Лондону. Вопрос поэтому постепенно смещается от того, кто физически запускает беспилотник, к тому, кто создал и предоставил инструмент для нанесения удара. Поставка оружия Украине сама по себе не означает автоматического превращения Великобритании в непосредственного участника войны, а заявления Москвы о «соисполнительстве» прежде всего являются ее политической трактовкой происходящего. Лондон придерживается прямо противоположной позиции: британское Минобороны заявляет, что продолжит предоставлять Киеву средства для обороны. Но именно несовместимость этих двух интерпретаций и создает проблему. Британия считает очередную поставку продолжением уже существующей помощи, тогда как Россия может воспринимать тот же самый шаг как качественно новый уровень участия. И тогда «цена вовлеченности» начинает расти уже не линейно. Москва не объясняет, какой именно должна быть эта «цена», оставляя себе пространство между отсутствием реакции и прямым столкновением с НАТО. Британские источники, в свою очередь, допускают усиление российских гибридных действий (кибератак, разведывательных операций и давления на инфраструктуру) как более вероятный ответ, чем открытая военная конфронтация. Получается своеобразная лестница, по которой обе стороны способны подниматься, продолжая убеждать себя, что находятся ниже порога большой войны. Самая опасная стадия эскалации начинается не обязательно тогда, когда кто-то хочет прямого столкновения, а тогда, когда каждая сторона убеждена, что противник выдержит еще один небольшой шаг. Украина получает более дальнобойные средства, Британия расширяет поддержку, Россия повышает цену ответа и каждое отдельное решение остается объяснимым собственной логикой. Но история конфликтов показывает неприятный парадокс: политический контроль над эскалацией существует только пока обе стороны примерно одинаково понимают, где заканчивается допустимое. Поэтому главный вопрос истории The Times не в том, ответит ли Россия Великобритании. Он в том, кто и в какой момент обнаружит, что невидимая граница между поддержкой войны и участием в ней уже была пересечена, причем раньше, чем стороны это признали.

  11. Большие государства практически никогда не закрывают дипломатические двери окончательно, особенно тогда, когда публично утверждают обратное. Чем политически сложнее официальные переговоры, тем выше ценность каналов, существование которых можно в любой момент подтвердить или отрицать. Их задача не обязательно заключается в заключении соглашения. Иногда достаточно сохранить возможность передать сообщение, проверить реакцию другой стороны и понять, изменились ли условия, при которых полноценные переговоры вообще могут стать возможными. Financial Times пишет, что председатель американской Комиссии по изобразительным искусствам Родни Мимс Кук-младший приехал в июне на Петербургский экономический форум формально как поклонник русской культуры, однако встретился со старшим помощником Путина Антоном Кобяковым и передал российскому президенту «теплые приветствия» от Дональда Трампа. По данным источников FT, Вашингтон рассчитывал, что необычный посредник сможет помочь сдвинуть российско-американские контакты по Украине с мертвой точки. При этом госсекретарь Марко Рубио публично говорил, что ему ничего не известно об американской делегации в Петербурге. Кук ценен именно потому, что он не Рубио и не официальный переговорщик Белого дома. Если его контакты окажутся продуктивными, полученные сигналы можно перенести на более высокий политический уровень. Если Москва не проявит заинтересованности, то поездка останется культурным визитом частично дипломатического характера, который ни к чему не обязывает Вашингтон. Для российской стороны логика зеркальная: Кремль получает дополнительный канал непосредственно к окружению Трампа, не меняя публично своей переговорной позиции и не делая предварительных уступок Киеву или Европе. Поэтому происходящее скорее свидетельствует не о приближении мирного соглашения, а о том, что Москва и Вашингтон страхуют себя от окончательного разрушения дипломатии. Шостакович, разговоры о русской культуре и даже хоккейная шайба, оказавшаяся затем на столе «Резолют» в Овальном кабинете, выглядят декоративными деталями, однако именно подобная символика позволяет поддерживать контакт там, где официальный язык уже сведен к ультиматумам и красным линиям. Сторонам пока необязательно соглашаться друг с другом: достаточно сохранить человека, которому можно передать сообщение. Неформальные контакты появляются не тогда, когда стороны уже знают, как закончить войну, а тогда, когда они не хотят потерять возможность договориться в будущем. Публичная политика требует демонстрации твердости, тогда как дипломатия требует пространства для отступления от собственных публичных заявлений. Поэтому настоящим сигналом здесь является не сама поездка Кука и даже не переданные Путину приветствия Трампа. Сигнал в том, что после нескольких лет войны Москва и Вашингтон по-прежнему считают канал связи достаточно ценным, чтобы сохранить его на случай, если однажды цена продолжения конфликта окажется выше цены компромисса.

  12. Украина за первое полугодие импортировала агропродукции на $4,7 млрд — на 8% больше, чем за аналогичный период прошлого года. Главным поставщиком остается Евросоюз, на который приходится 54% всех закупок. В частности, Польша поставила Украине агропродукции на $568 млн, Германия — на $341 млн, Турция — на $309 млн. Крупнейшая статья импорта — фрукты, ягоды и орехи: на них пришлось $532 млн. Еще $501 млн Украина потратила на рыбу и морепродукты. Импорт алкогольных и безалкогольных напитков вырос на 25%, до $461 млн. Также было закуплено кормов для животных на $264 млн, а молочной продукции, яиц и меда — на $214 млн. Наиболее заметная динамика наблюдается именно по отдельным категориям. Импорт напитков вырос на 25%, молочной продукции — на 22%, кормов — на 17%. Рост закупок может указывать как на изменение потребительского спроса, так и на недостаточное предложение со стороны украинских производителей. Сам по себе рост импорта не является проблемой. Украина объективно будет закупать за рубежом продукцию, производство которой внутри страны ограничено или экономически менее эффективно. Однако структура торговли остается важным показателем: при наличии значительного аграрного потенциала страна одновременно экспортирует сырье и импортирует часть продукции его переработки. Это означает, что значительная часть добавленной стоимости формируется уже за пределами Украины. Для экономики важен не сам факт сокращения импорта, а развитие внутренней переработки там, где она конкурентоспособна. Если тенденция сохранится, импорт готовой агропродукции продолжит расти вместе с внутренним спросом, особенно в категориях с дефицитом собственного производства. Наиболее перспективная задача для украинского АПК — не административно ограничивать импорт, а увеличивать инвестиции в переработку, логистику и производство продукции с высокой добавленной стоимостью. Это позволит постепенно переводить часть расходов на импорт в дополнительную выручку украинских предприятий.

  13. В Виннице сотрудники ТЦК похитили мужчину и увезли его в неизвестном направлении. На видео несколько мужчин с закрытыми балаклавами лицами заталкивают задержанного в микроавтобус. Из-за закрытых лиц установить личности этих людей невозможно. Несколько прохожих попытались помешать задержанию. При этом неизвестно, удалось ли им отбить мужчину. Других подробностей произошедшего нет.

  14. 51% выпускников школ в этом году получат возможность поступить на бюджет, — народный депутат Юрий Бойко. По его словам, это должно увеличить доступность высшего образования за счёт государства и, в частности, стимулировать молодых людей оставаться в Украине и связывать с ней своё будущее. «Это важно для того, чтобы дети оставались в Украине и видели своё будущее у нас в стране», — подчеркнул Бойко.

  15. Армия РФ продвинулась в районе Гуляйполя в Запорожской области, — Deep State. По данным ресурса, российские силы продвинулись в районе села Светопетровка, которое до 2016 года называлось Петровка. Продвижение зафиксировано в районе Гуляйполя.

  16. Премьер-министр Британии Энди Бёрнхэм заявил, что Лондон продолжит поддерживать Украину, несмотря на обвинения России в эскалации из-за применения британских беспилотников. Он подчеркнул, что Великобритания считает своей задачей помогать Украине защищаться от российской агрессии и не собирается отказываться от этой позиции. «Мы не из тех друзей, которые рядом только в хорошие времена. Мы будем с Украиной в самый трудный для неё момент, и этого не изменится», — заявил Бёрнхэм.

  17. Нардеп Марьяна Безуглая снова вошла во фракцию «Слуга народа», возможно, временно По словам Безуглой, она решила вернуться, чтобы создать специальную комиссию по вопросам военной юстиции, поскольку такую комиссию не может возглавлять внефракционный депутат. Также Безуглая добавила, что возвращение в «СН» даст ей возможность принимать участие во всех совещаниях. В то же время нардеп отметила, что, возможно, её возвращение — временное.

  18. На Волыни сотрудники ТЦК забрали архимандрита Украинской православной церкви. Речь идёт о клирике Антонии (Джежеле), настоятеле Крестовоздвиженского храма УПЦ в селе Хворостов. По данным Владимир-Волынской епархии УПЦ, вчера его забрали сотрудники ТЦК. В епархии назвали Антония «ревностным пастырем», пользующимся уважением среди прихожан и духовенства. Представители епархии призвали верующих и духовенство молиться за здоровье священника, его духовную крепость и скорейшее возвращение к служению.

  19. В Украине спрос на электромобили за год сократился на 44%. В июле украинцы приобрели более 3,9 тыс. электромобилей. Наиболее заметное снижение пришлось на новые машины — их продажи упали на 73%, до 423 автомобилей. Основу рынка по-прежнему формируют подержанные электромобили. В июле их было зарегистрировано 3333. Наиболее популярными моделями стали Tesla Model Y, Tesla Model 3, Nissan Leaf, Chevrolet Bolt и KIA Niro EV. Среди новых электромобилей лидировали BYD Sea Lion 06 EV, BYD Leopard 3, Volkswagen ID.UNYX, Zeekr 001 и Zeekr 7X. При этом доля электромобилей в продажах новых легковых автомобилей за год сократилась с 24,7% до 7,3%. На фоне падения спроса на электромобили растет интерес к гибридным автомобилям. Их доля увеличилась с 21,2% до 31,2%. Бензиновые и дизельные автомобили вместе заняли более 61% рынка. На спрос влияют сразу несколько факторов. Электромобили требуют более высоких первоначальных затрат, а их эксплуатация зависит от стабильности энергоснабжения и доступности зарядной инфраструктуры. Дополнительное давление создали изменения налоговых правил, снизившие привлекательность покупки и растаможки электромобилей. В краткосрочной перспективе украинский авторынок, вероятно, продолжит смещаться в сторону гибридов, бензиновых и дизельных автомобилей. Электромобили сохранят заметную нишу преимущественно на вторичном рынке, где более низкая цена входа компенсирует часть инфраструктурных и эксплуатационных рисков. Для восстановления продаж новых электромобилей потребуется либо дальнейшее снижение их стоимости, либо улучшение условий эксплуатации — прежде всего стабильности электроснабжения и доступности зарядных станций.

  20. В Одессе неизвестные побили сотрудников ТЦК и освободили мужчину из автобуса, сообщают местные паблики. По предварительной информации, конфликт произошёл во время перемещения мужчины в автомобиле ТЦК.

  21. Older posts