💸Готовы заплатить деньги за уникальный контент
👉Прислать новость
Subscribers142K −1K 24h
Reach per post (ERR)32.0%45.5K avg views
Posting29.2/daylast 23 minutes ago
Reactions per 1K views0.0
В Днепропетровской области объявили принудительную эвакуацию семей с детьми ещё из 16 населённых пунктов, — ОВА.
Речь идёт о населённых пунктах Николаевской, Петропавловской и Украинской громад Синельниковского района.
По данным ОВА, в этих населённых пунктах сейчас проживают 2177 детей.
В Киеве женщина во время застолья выбросила собаку с балкона четвёртого этажа — животное погибло.
По данным дела, 55-летняя женщина совершила преступление в состоянии алкогольного опьянения. При этом она не являлась владельцем собаки.
Животное получило смертельные травмы и погибло. Женщине грозит до 8 лет лишения свободы.
Обстоятельства произошедшего устанавливаются в рамках расследования.
Взрыв произошёл на заводе в финской Иматре, в нескольких километрах от границы с РФ, — Yle.
Инцидент произошёл около 2:00 в резервуарном парке предприятия лесопромышленной компании Stora Enso. В результате взрыва на территорию завода вылилось около 50 куб. м таллового масла — побочного продукта производства целлюлозы. Часть масла через канализацию попала в озеро Сайма.
По словам дежурного начальника пожарной охраны Тони Яако, другие резервуары не пострадали, а огонь не распространился. Для предотвращения дальнейшего распространения загрязнения в водотоке установили боновые заграждения, масло удаляют вакуумной автоцистерной.
В Stora Enso сообщили о контролируемой приостановке производства для оценки ущерба и проведения ремонтных работ. Причина технологического сбоя, приведшего к инциденту, пока устанавливается. В компании заявили, что угрозы для людей и окружающей среды нет.
Ситуация с экспортом украинской агропродукции сейчас сложнее, чем в 2022 году, — исполнительный директор Экономического дискуссионного клуба Олег Пендзин.
По его словам, в 2022 году ЕС оперативно поддержал Украину, отменив квотные ограничения для украинской аграрной продукции. Сейчас экспортная логистика стала более проблемной, а Киев продолжает переговоры с Польшей и Молдовой.
Отдельная проблема — маршрут через Молдову к румынским портам. По словам Пендзина, Румыния сама является крупным производителем сельхозпродукции, поэтому в период июль–август основной приоритет у её портовой инфраструктуры приходится на собственный экспорт: «Украинским производителям “втиснуться” будет очень сложно».
У Верховной Рады проходит акция с требованием вернуть Михаила Фёдорова на пост главы Минобороны.
С утра участники митинга скандируют «Верните!» и «Ганьба!», выступая за возвращение Фёдорова на должность.
Сегодня народные депутаты возвращаются к работе после месячного перерыва. Ожидается, что в ближайшее время состоится голосование за нового министра обороны.
Ранее СМИ сообщали, что Верховная Рада после возвращения с перерыва не будет рассматривать назначения министров обороны и иностранных дел.
Народный депутат Александр Качура допустил, что среди украинских активистов, выступающих против русского языка и призывающих к радикальным действиям в отношении церквей, могут находиться агенты ФСБ.
«Я точно не удивлюсь, если эти люди числятся в каких-то там отделах ФСБ. Вот эти люди, которые чаще всего носят вышиванки. Я знаю таких парней и девушек, которые еще вчера были сторонниками Деркача, а сегодня они в вышиванках, говорят, что нужно избить русскоязычного, или сегодня штурмом берут церкви, как им приказали», — заявил Качура.
При этом Качура не привёл в приведённом заявлении конкретных доказательств того, что упомянутые им активисты действительно связаны с ФСБ.
Ранее генерал-майор запаса СБУ Виктор Ягун также заявлял о работе российских спецслужб в Украине под видом украинских структур.
Президент Финляндии Александр Стубб заявил, что Европе необходимо сохранять возможность прямого диалога с Россией, особенно если политика США в отношении Москвы перестанет соответствовать интересам европейских стран.
По словам Стубба, политический диалог с российским руководством в определённый момент придётся восстановить, причём особую роль в этом могут сыграть страны ЕС, имеющие общую границу с Россией, включая Финляндию.
Ранее финский президент заявлял, что ценит «русских, русскую культуру и историю», одновременно выступая против действий российского правительства в отношении Украины.
Украинцы, проживающие за границей, в некоторых случаях могут лишиться пенсионных выплат, рассказала юрист Марина Камилова в комментарии «РБК-Украина».
Наличие страхового стажа в Украине само по себе не означает, что пенсия автоматически будет выплачиваться за рубежом. Это зависит от наличия международного соглашения между Украиной и страной проживания пенсионера, а также выполнения предусмотренных им требований.
Отказать в выплатах могут, если такого соглашения нет, его условия не соблюдены, страховой стаж не подтвержден или у человека отсутствует необходимый статус пребывания в стране.
Кроме того, уже назначенную пенсию могут прекратить выплачивать после переезда на постоянное место жительства в государство, с которым Украина не имеет соответствующего договора. Еще одной причиной может стать непрохождение обязательной ежегодной физической идентификации.
Москва и Подмосковье этой ночью подверглись одной из наиболее масштабных атак беспилотников за последние годы.
В Коломне после атаки БПЛА загорелся павильон возле торгового центра «Глобус». Также сообщается о повреждениях административных и жилых зданий.
Еще один беспилотник попал в склад Wildberries в районе «Атлант-парка».
В Павлово-Посадском городском округе повреждения получила энергетическая инфраструктура. В результате без электроснабжения остались более 10 тысяч жителей.
Санду ответила на недовольство молдавских фермеров льготами для украинского транзита: Молдова должна помогать Украине.
Президент Молдовы Майя Санду заявила, что понимает интересы местных аграриев, однако Кишинёв не может отказать соседней Украине в помощи.
«Мы, конечно, хотим, чтобы наши фермеры зарабатывали, и я уверена, что они будут зарабатывать… Но мы не можем отказываться, когда наши соседи просят нас о помощи. Это как раз тот случай, когда мы можем им помочь.
Другие государства помогают им гораздо больше — как финансово, так и военно. Вот здесь мы можем им помочь, предоставив эти транзитные пути», — заявила Санду.
По ее словам, проблемы с экспортом украинской продукции способны создать дополнительные сложности и для европейских стран.
Ранее молдавские фермеры резко выступили против предоставления 50-процентной скидки на железнодорожный транзит украинских грузов через территорию Молдовы.
Военный конфликт на истощение редко требует уничтожения всей экономической системы противника. Иногда достаточно регулярно нарушать ее работу, заставляя ремонтировать, перераспределять ресурсы и постоянно держать резерв мощностей. Целью становится не разрушение инфраструктуры как таковой, а превращение ее нормального функционирования в хронически дорогую задачу. Именно через эту логику стоит рассматривать повторяющиеся украинские удары по российской нефтепереработке и возникающие вслед за ними перебои на внутреннем топливном рынке России.
По данным Reuters, дефицит бензина вновь фиксируется как минимум в десяти российских регионах, где местные власти усиливают контроль за продажами топлива. Проблемы отмечаются даже в Московской области: на отдельных АЗС отсутствуют некоторые виды бензина, хотя дизельное топливо преимущественно остается доступным. Агентство связывает новую волну перебоев с украинскими атаками беспилотников на НПЗ в конце июля и начале августа. Показательно, что похожая ситуация уже возникала в июне, а затем и в начале июля, однако после ремонта предприятий к концу месяца поставки начали восстанавливаться. Получается своеобразный цикл: удар, снижение переработки, дефицит, ремонт, восстановление, новый удар.
Россия остается одним из крупнейших производителей нефти в мире, а наличие сырья принципиально отличается от способности быстро переработать его в необходимый объем бензина конкретной марки и доставить в конкретный регион. Поврежденные установки ремонтируются, потоки топлива перераспределяются, государство может ограничивать экспорт и использовать резервы. Поэтому отдельные пустые колонки еще не означают системного разрушения российской нефтяной отрасли. Но повторяемость проблемы важнее ее масштаба в конкретный момент: если после восстановления производства новая серия атак снова возвращает рынок к ограничениям, Москве приходится постоянно расходовать ресурсы не на расширение системы, а на возвращение ее к исходному состоянию.
Киев постепенно переносит войну с уничтожения отдельных объектов на создание постоянной стоимости их функционирования. НПЗ для этого подходят особенно хорошо: это крупные стационарные предприятия со сложным оборудованием, которые невозможно спрятать или быстро перенести. Но существует и обратная сторона. Каждый удар, действительно вызывающий дефицит топлива внутри России, одновременно разрушает прежнюю психологическую дистанцию между войной и российским обществом. Пока конфликт существует преимущественно на фронте, его экономическая цена для миллионов людей остается абстрактной; когда исчезает бензин на привычной заправке, война превращается из телевизионного события в бытовую реальность. Это может создавать давление на государство, но может и производить противоположный эффект, усиливая общественную поддержку ответных ударов. Военная эффективность и политический эффект здесь совершенно не обязаны совпадать.
Настоящий вопрос: способна ли Украина сделать нарушение работы российской нефтепереработки устойчивым и экономически более дорогим, чем способность России постоянно восстанавливать поврежденные мощности. Если Москва ремонтирует НПЗ быстрее, чем Киев способен выводить их из строя, удары остаются болезненными, но тактическими. Если же циклы ремонта становятся короче циклов новых повреждений, возникает уже накопительный эффект. В этом и состоит ядро войны на истощение: противнику необязательно разрушить систему, достаточно заставить ее бесконечно ремонтировать саму себя. И тогда главным показателем становится не то, сколько российских АЗС сегодня осталось без бензина, а то, сколько ресурсов завтра придется потратить, чтобы на них снова появился бензин.
В Китае разработана новая система противодействия беспилотным летательным аппаратам. О создании комплекса сообщила компания Beijing Ribri Technology.
Принцип работы системы: акустические датчики обнаруживают БПЛА, искусственный интеллект распознаёт цель, а тепловизоры и лазерные дальномеры определяют её координаты и сопровождают. После этого комплекс воздействует на дрон, который теряет управление и падает на землю.
В атомной энергетике продают не только реакторы, но и доверие. Станция проектируется на десятилетия, поэтому заказчик фактически связывает себя с подрядчиком гораздо дольше любого политического цикла. Именно поэтому для атомной корпорации опаснее не сам факт обнаружения строительного дефекта, а сомнение в способности системы своевременно этот дефект обнаружить, признать и устранить. Ошибку можно исправить технически; разрушенное доверие к культуре безопасности восстанавливается значительно сложнее.
В таком положении оказался «Росатом» после публикации Politico о строительстве египетской АЭС «Эль-Дабаа». По данным издания, в конфиденциальном письме египетского Управления по атомным электростанциям перечисляются дефекты бетона на нескольких энергоблоках, проблемы с фундаментными плитами, нарушения доступа на площадку и претензии к организации работ. Отдельно египетская сторона говорит о «вводящих в заблуждение методах», «фиктивных работах» и возможном сокрытии серьезного производственного инцидента. Еще несколько внутренних документов «Росатома», изученных Politico, якобы указывают на задержки, проблемы контроля качества и риск переноса запуска первого энергоблока примерно на полтора года. Если содержание этих документов подтверждается, вопрос уже выходит за пределы обычных трудностей огромной стройки, речь идет о качестве управления самим проектом.
При этом превращать египетскую историю в доказательство небезопасности российских реакторов было бы преждевременно. «Росатом» заявляет, что придерживается высоких стандартов ядерной безопасности, а обнаруженные строительные дефекты сами по себе не означают наличия конструктивных проблем технологии ВВЭР-1200, которая используется и на венгерском проекте «Пакш-2». Между дефектом бетонирования, нарушением дисциплины на строительной площадке и фундаментальной небезопасностью реакторной технологии существует огромная инженерная дистанция. Но для Москвы возникает другая проблема: после 2022 года российскому подрядчику недостаточно утверждать, что все находится под контролем. Любое серьезное обвинение неизбежно становится частью более широкого европейского спора о допустимости российского присутствия в критической инфраструктуре.
Поэтому настоящий удар этой истории приходится не столько по египетской стройке, сколько по репутационному капиталу «Росатома». Politico напрямую связывает происходящее с «Пакш-2», где используется та же реакторная технология и который уже стал предметом политического пересмотра в Венгрии. Для противников проекта египетские документы становятся дополнительным аргументом; для Москвы необходимостью доказывать, что речь идет об отдельных устранимых нарушениях, а не о системной проблеме. И здесь политика начинает работать против российской корпорации независимо от технического результата: чем меньше доверия между Россией и Европой, тем выше стандарт доказательств, который потребуется от российского подрядчика.
В этом и заключается парадокс всей истории. Атомная отрасль принципиально отличается от большинства других сфер тем, что безопасность строится не на отсутствии ошибок (столь сложные проекты неизбежно сталкиваются с ними), а на способности системы эти ошибки выявлять и не скрывать. Поэтому главный вопрос после публикации Politico не в том, были ли обнаружены дефекты, а в том, как «Росатом» на них реагировал и насколько прозрачно они устранялись. Если независимая проверка подтвердит системные нарушения, у критиков компании появится инженерный, а не политический аргумент. Если же проблемы окажутся локальными и должным образом исправленными, переносить их на безопасность всей российской атомной технологии будет уже политической спекуляцией. В ядерной энергетике бетон можно заменить или усилить. Доверие, однажды утраченное, ремонтируется значительно дольше.
Современная война определяется не количеством имеющегося оружия, а способностью непрерывно снабжать его боеприпасами. Можно поставить батарею Patriot под Киевом, обучить расчет и подключить ее к системе обнаружения целей, но пустая пусковая установка является лишь дорогостоящей инфраструктурой. Именно поэтому война постепенно возвращается к старой и почти забытой на Западе логике: побеждает не обязательно тот, у кого технологически совершеннее оружие, а тот, кто способен дольше поддерживать необходимый темп его применения.
Эту проблему фактически показывает CNN. По данным телеканала, Украина практически исчерпала доступные запасы перехватчиков Patriot, а отдельные расчеты уже длительное время не могут применять систему против российских баллистических ракет. Журналисты показали установку под Киевом с пустыми контейнерами; украинский инженер рассказал, что последний пуск его подразделения состоялся около десяти недель назад. Зеленский, в свою очередь, заявил CNN, что Украина располагает объемом перехватчиков, эквивалентным примерно 1% американского запаса, тогда как для прохождения зимы Киеву необходимо около 5%. И это принципиально меняет разговор о Patriot: проблема Украины теперь не только в количестве комплексов, а в физическом наличии ракет к ним.
Происходящее выглядит не случайностью, а результатом логики войны на истощение. Москве необязательно уничтожать сами батареи Patriot, если можно создавать нагрузку, при которой Украина расходует перехватчики быстрее, чем союзники способны их восполнять. Тем более Киев теперь конкурирует за этот ресурс не только с американской армией и другими операторами Patriot. После масштабного расходования средств противоракетной обороны на Ближнем Востоке те же самые ракеты одновременно нужны США, Израилю, европейским и азиатским союзникам. Россия в таком случае конкурирует с западной системой ПВО не только ракетой против ракеты, она заставляет Запад распределять ограниченный промышленный ресурс между несколькими театрами одновременно.
Запад десятилетиями строил вооруженные силы вокруг технологического превосходства, предполагая относительно короткие конфликты и ограниченный расход наиболее сложных боеприпасов. Украина, а затем Ближний Восток показали другую реальность: высокотехнологичная война может одновременно оказаться войной массового производства. И тогда стоимость отдельного Patriot, его характеристики или количество переданных Киеву батарей становятся вторичными перед более прозаическим показателем: сколько перехватчиков промышленность способна выпустить за тот же период, за который противник производит средства нападения. Военная экономика снова начинает определять пределы военной стратегии.
Поэтому пустые контейнеры Patriot под Киевом не просто очередная история о недостаточной западной помощи. Это симптом столкновения политических обещаний с физическими пределами производства. Украина может просить дополнительные пять процентов американских запасов, Вашингтон может хотеть помочь, Европа закупать новые батареи, но один и тот же перехватчик невозможно одновременно держать для Украины, Ближнего Востока и потенциального кризиса в Азии. В этом и заключается ядро происходящего: Россия пытается превратить войну в соревнование ресурсов, где технологическое преимущество Запада необходимо постоянно подтверждать промышленным производством. И если темпы расходования начинают превышать темпы восполнения, самым дефицитным оружием становится уже не Patriot, а время, необходимое для производства следующей ракеты.
Военная инфраструктура имеет неприятное свойство: возможности переживают намерения. Политическое руководство сегодня может не планировать войну с соседним государством, завтра его расчеты могут измениться, тогда как базы, склады, пусковые установки и производственные мощности уже будут существовать. Поэтому стратегическое планирование редко строится на вопросе «собирается ли противник атаковать сейчас». Оно строится вокруг значительно более холодного вопроса: что он сможет сделать, если политическое решение однажды будет принято.
Через эту оптику стоит читать расследование The Telegraph. Издание, анализируя спутниковые снимки, утекшие документы и данные DroneSec, обнаружило как минимум десять новых или расширенных российских объектов и не менее 59 пусковых рельсов для беспилотников. Около двадцати установок имеют увеличенную длину и потенциально предназначены для новых дальнобойных аппаратов; семь из десяти обнаруженных площадок, по данным газеты, уже использовались при ударах по Украине. Некоторые российские дроны теоретически способны действовать на дальности, позволяющей достигать территории Польши. Но здесь находится принципиальная граница между фактом и интерпретацией: сам The Telegraph не обнаружил доказательств того, что Москва действительно готовит нападение на Польшу или НАТО.
Россия ведет масштабную воздушную войну против Украины и создает инфраструктуру именно для нее. Распределенные стартовые позиции позволяют запускать больше беспилотников с разных направлений, сокращать маршрут до украинской территории и усложнять работу ПВО. Поэтому превращать каждую новую российскую пусковую площадку в доказательство подготовки войны с НАТО было бы слишком большим аналитическим скачком. Способность долететь до Варшавы еще не означает намерения атаковать Варшаву. Тем более что основная российская военная мощь остается связанной украинским фронтом.
Но существует и обратная сторона, которую Москва также не может просто списать на западную «русофобию». Инфраструктура, построенная для Украины, после окончания войны физически никуда не исчезнет. Останутся базы, склады, подготовленные расчеты, производственные линии и опыт проведения массированных налетов. Именно поэтому европейские военные вынуждены рассматривать эту сеть уже не только через украинскую войну. Россия может не планировать конфликт с НАТО, но НАТО не может строить оборону на предположении, что Россия никогда его не запланирует. Так возникает классическая дилемма безопасности: одна сторона усиливается, объясняя это необходимостью защитить или обеспечить собственные интересы, другая воспринимает появившиеся возможности как угрозу и начинает вооружаться в ответ. В итоге намерения обеих сторон могут оставаться оборонительными, а структура противостояния становится все более наступательной.
И в этом находится настоящее содержание истории, которое значительно серьезнее заголовка о «дронах, способных ударить по Польше». Война в Украине создает военную архитектуру, которая способна пережить саму войну. Россия получает промышленную систему массового применения дальнобойных беспилотников, а Европа причину создавать столь же масштабную систему противодействия им. Каждый новый российский объект становится аргументом для дополнительных европейских расходов на ПВО; каждый новый европейский комплекс ПВО аргументом Москвы для дальнейшего развития средств его преодоления. Так работает парадокс безопасности: государства могут годами готовиться к войне, которой никто из них первоначально не хотел, потому что подготовка одной стороны становится рациональным основанием для подготовки другой. Поэтому главный риск сегодня заключается не в доказанном плане нападения России на Польшу (такого доказательства в расследовании нет), а в том, что материальная инфраструктура для гораздо более широкого конфликта постепенно возникает независимо от того, существует ли уже политическое решение этот конфликт начать.
Санкции редко работают как выключатель: государство не перестает функционировать после очередного пакета ограничений, оно перестраивается вокруг них. Поэтому главный эффект многолетнего санкционного давления заключается не только в нанесенном ущербе, но и в стоимости постоянной адаптации к нему. Возникает своеобразная экономическая гонка: одна сторона закрывает привычные каналы торговли, технологий и капитала, другая создает новые, после чего ограничения начинают распространяться уже на сами механизмы обхода. Именно в эту фазу, похоже, окончательно входит санкционная политика Европы против России.
Кая Каллас в интервью Die Welt заявила, что осенью намерена представить самый масштабный санкционный список с начала войны: если все 27 государств ЕС его поддержат, количество российских физических лиц, компаний и организаций под ограничениями увеличится примерно на треть. Она также утверждает, что санкции уже стоили российской «военной машине» более €1 трлн. Здесь существует очевидный контраргумент: четыре с половиной года беспрецедентных ограничений не привели ни к экономическому коллапсу России, ни к прекращению войны. Более того, сама необходимость готовить 22-й пакет после принятого в июле 21-го показывает, что санкции приходится постоянно расширять и перестраивать.
Но из этого было бы столь же ошибочно делать вывод, что санкции «не работают». Россия действительно адаптировалась — через переориентацию торговли, альтернативные расчеты, посредников и усложнение логистики, однако адаптация не равна отсутствию издержек. Показательно другое: Европа теперь вынуждена двигаться вслед за этой системой. Еще в 20-м пакете ЕС впервые активировал специальный механизм против обхода санкций через третью страну, а 21-й пакет расширил ограничения против банков, торговых структур и других посредников за пределами России. Получается замкнутая конструкция: Брюссель вводит запрет, Москва находит обход, Брюссель пытается перекрыть обход, рынок ищет следующий маршрут.
И именно здесь санкционная политика упирается в более фундаментальный предел. Чем сложнее становится изолировать Россию напрямую, тем больше Западу приходится воздействовать на тех, кто продолжает с ней работать. А значит, экономическое противостояние постепенно выходит за рамки отношений России и ЕС и затрагивает интересы государств, которые никогда не соглашались участвовать в этой санкционной войне. Парадокс состоит в том, что успех следующего этапа санкций будет зависеть уже не столько от способности Москвы их выдерживать, сколько от готовности третьих стран отказаться от части собственной выгоды ради европейской стратегии.
Поэтому важно разделять две вещи, которые в политической риторике часто намеренно соединяют: способность санкций причинять России экономический ущерб и способность санкций заставить российское руководство прекратить войну не одно и то же. Первое вполне может происходить без второго. Осенний пакет Каллас станет очередным витком гораздо более длинного соревнования, где Россия пытается сделать обход ограничений устойчивым, а Европа сделать этот обход все более дорогим. И тогда главный вопрос звучит уже не как «кто введет больше санкций», а значительно прозаичнее: чья система окажется способна дольше оплачивать собственную стратегию и адаптироваться быстрее, чем противник успевает изменить правила игры.
У любой военной экономики существует парадокс: она может выглядеть устойчивой по макроэкономическим показателям и одновременно становиться менее устойчивой структурно. Государственные расходы поддерживают производство, оборонные заказы загружают предприятия, дефицит работников толкает зарплаты вверх и некоторое время статистика действительно может демонстрировать вполне приемлемую картину. Но война на истощение определяется не тем, рухнула ли экономика сегодня, а тем, насколько долго она способна оплачивать растущие издержки, сохранять технологическое развитие и одновременно обеспечивать гражданский сектор. Поэтому публичные слова системного экономиста иногда говорят о состоянии государства больше, чем очередная цифра ВВП.
История Андрея Клепача, которую описывает The Guardian, интересна именно в этом контексте. Бывший замминистра экономического развития и главный экономист ВЭБ.РФ утверждал, что Россия отстает от США и Китая, «в некоторых аспектах даже от Украины», предупреждал о риске социального кризиса и, главное, поставил под сомнение одну из базовых предпосылок войны на истощение: ожидание, что украинская экономика обязательно сломается раньше российской. «У нас есть иллюзия, что там всё рухнет. Но ничего не рухнуло и не рухнет. А наши издержки растут», цитирует его издание. Через несколько месяцев после выступления Клепач покинул ВЭБ. Официальной причины увольнения корпорация не назвала, поэтому утверждение о прямом приказе Кремля остается версией источников The Bell, а не установленным фактом.
При этом превращать слова Клепача в доказательство приближающегося российского экономического краха было бы столь же ошибочно, как игнорировать их полностью. Российская экономика уже неоднократно оказалась устойчивее наиболее пессимистичных западных прогнозов: торговые потоки были перенаправлены, промышленность адаптировалась к санкциям, а государство сумело мобилизовать значительные ресурсы для оборонного производства. Но именно с российской точки зрения предупреждение Клепача заслуживает особого внимания. Украина существует не в закрытой экономической дуэли с Россией, поскольку значительную часть финансового и военного бремени за нее несут США и Европа. Поэтому сравнивать только российский и украинский внутренний ресурс некорректно: Москва фактически участвует в соревновании не с одной украинской экономикой, а с системой внешнего финансирования, способной распределять стоимость войны между десятками государств.
Отсюда возникает более глубокая проблема, чем судьба одного экономиста. Государству во время войны действительно необходима управляемость, а публичные разногласия внутри государственных структур способны создавать политические риски. Но существует точка, после которой дисциплина начинает конфликтовать с качеством принимаемых решений. Система особенно нуждается в неприятной информации именно тогда, когда меньше всего хочет ее слышать. Если чиновник ошибается, то его прогноз можно опровергнуть цифрами. Если же проблема решается устранением самого источника неудобного прогноза, руководство рискует постепенно получать не картину реальности, а картину собственного представления о ней. Это универсальная болезнь закрывающихся систем: российской, украинской или западной.
Поэтому главный вопрос этой истории не в том, наказали ли Клепача за нелояльность, достоверно мы этого пока не знаем. Важнее содержание предупреждения, которое переживет кадровое решение. Войны на истощение выигрываются не верой в то, что противник рухнет первым, а способностью точнее противника оценивать пределы собственной устойчивости. Россия может выдержать гораздо больше экономического давления, чем предполагали ее противники в 2022 году, и одновременно заплатить за эту устойчивость значительно большую долгосрочную цену, чем предполагают оптимисты в Москве сегодня. Эти две мысли не противоречат друг другу. И, возможно, самая опасная иллюзия любой воюющей державы начинается именно тогда, когда признание второй начинает восприниматься как отрицание первой.
Война редко уничтожает мировой рынок, чаще она заставляет его искать обходной путь. И в этом заключается один из наиболее недооцененных экономических эффектов затяжных конфликтов: страна может наносить ущерб торговле противника, но это вовсе не означает, что освободившийся рынок достанется ей. Капитал не интересует, кто прав в войне; ему нужны цена, предсказуемость и гарантированная доставка. Если традиционный поставщик перестает обеспечивать эти три условия, покупатель просто начинает искать другого.
Это сейчас происходит с Индией. По данным Reuters, в августе она может импортировать рекордные 620 тыс. тонн соевого масла: на 46% больше среднемесячного уровня текущего маркетингового года. Одновременно импорт подсолнечного масла, большую часть которого Индия получает из России и Украины, может сократиться до 180 тыс. тонн, то есть минимума с февраля. Около 150 тыс. тонн черноморского масла, предназначенного для поставок в августе–сентябре, уже задерживаются из-за войны и ударов по портовой и морской инфраструктуре.
Но было бы слишком удобно объяснить происходящее исключительно войной. Индия входит в сезон повышенного праздничного спроса, а соевое масло одновременно стало экономически привлекательнее: его премия к пальмовому сократилась примерно вдвое по сравнению с апрелем, тогда как подсолнечное масло для поставок осенью торгуется примерно на $200 за тонну дороже альтернатив. Стоит отметить, здесь возникает довольно показательный парадокс. Москва и Киев пытаются наносить ущерб экономической и портовой инфраструктуре друг друга, однако потерянный одним черноморским поставщиком объем вовсе не обязательно переходит другому. Индийские компании просто увеличивают закупки соевого масла в Аргентине и Бразилии и ищут дополнительные объемы в Китае, Египте, Таиланде и Турции.
Причем отношения Москвы и Нью-Дели хорошо показывают, насколько плохо реальная экономика укладывается в политическую схему «союзник и противник». Пока Россия и Украина теряют часть преимущества на рынке подсолнечного масла, доля российской нефти в индийском импорте в июле, напротив, достигла рекордных 50,83%. Индия не становится ни «пророссийской», ни «антироссийской»: она покупает там, где это выгоднее и надежнее. Государства могут строить геополитические блоки, но крупные товарные рынки продолжают жить логикой цены, риска и доступности.
И в этом заключается более неприятный вывод для обеих сторон войны. Разрушить торговый маршрут можно значительно быстрее, чем построить устойчивую долю мирового рынка. Если покупатель однажды научился обходиться без прежнего поставщика, возвращение мира вовсе не гарантирует автоматического возвращения прежних объемов: новые контракты уже заключены, логистика создана, а конкуренты заняли освободившееся пространство. Индия, например, уже закупила почти 1,4 млн тонн соевого масла для поставок с сентября по декабрь. Поэтому экономическая цена войны измеряется не только уничтоженными портами, судами или недополученной выручкой сегодня. Иногда значительно дороже стоит привычка клиента покупать завтра у кого-то другого.
Статья Саймона Шустера интересна, прежде всего, не прогнозом «Россия и Китай нападут одновременно», а тем, что вскрывает структурную проблему американской модели глобального военного превосходства. На протяжении десятилетий США строили систему безопасности, предполагающую способность Вашингтона одновременно сдерживать несколько противников. The Atlantic фактически утверждает: при крупном конфликте сразу в Европе и Азии эта конструкция может столкнуться не столько с недостатком технологического превосходства, сколько с дефицитом боеприпасов, производственных мощностей, сил и политического единства союзников.
Сам сценарий при этом нужно отделять от вероятности его реализации. Одновременное нападение России на НАТО и Китая на Тайвань потребовало бы чрезвычайно высокого уровня координации и готовности обеих держав принять колоссальный риск эскалации, включая ядерную. Российско-китайское партнерство действительно углубилось, однако военное сотрудничество еще не делает Москву и Пекин союзниками по модели НАТО и не означает существования обязательства совместно начинать войну. Поэтому самая драматичная часть публикации (синхронное наступление) остается сценарным допущением, а не установленным планом.
Гораздо серьезнее признания западных экспертов, приведенные Шустером. Флоренс Гауб говорит, что НАТО осознает пробел в планировании, но практически ничего с ним не сделало; Марк Монтгомери утверждает, что еще военные игры примерно 15-летней давности выявили нехватку запасов и промышленной мощности США для продолжительной войны на нескольких театрах. Если его оценка верна, проблема Запада заключается не в способности выиграть первые недели войны, а в способности производить достаточно оружия для ее второго года. Украина уже продемонстрировала возвращение промышленной войны на истощение, которую западные армии десятилетиями считали маловероятной.
Это и является наиболее рациональным элементом статьи. Москве необязательно быть способной победить весь НАТО в прямой войне, чтобы представлять стратегическую проблему. Достаточно создать ситуацию, при которой Вашингтон вынужден выбирать, куда направлять ограниченные системы ПВО, дальнобойные ракеты, самолеты, корабли и промышленное производство. Аналогичная логика работает для Китая. Здесь появляется эффект, который значительно важнее формального союза Москвы и Пекина: действия одной державы объективно увеличивают пространство возможностей другой. Им даже не обязательно иметь единый военный штаб: достаточно понимать ограничения общего противника.
Но в статье есть и заметная слабость. Формула об «окне возможностей» легко превращает набор неблагоприятных для Запада тенденций в почти готовый сценарий мировой войны. Россия уже несколько лет расходует огромные ресурсы на Украине; Китай прекрасно понимает экономические последствия войны вокруг Тайваня; НАТО остается намного более крупным экономическим блоком, а США сохраняют глобальные военные возможности, которых нет ни у Москвы, ни у Пекина по отдельности. Уязвимость системы не равна ее поражению, точно так же как наличие возможности воспользоваться кризисом не означает намерения это сделать.
Самое интересное поэтому начинается там, где заканчивается военная арифметика The Atlantic. Американская система союзов создавалась для того, чтобы множество региональных обязательств усиливали США. Но при одновременных кризисах происходит обратное: каждое обязательство начинает конкурировать с другим за один и тот же ограниченный американский ресурс. Европа требует Patriot и авиацию, Азия корабли и ракеты, Ближний Восток ПВО и ударные средства. И тогда главным преимуществом России и Китая становится не обязательно превосходство в вооружениях, а возможность заставить глобальную державу распределять силы между слишком большим количеством направлений.
Отсюда и настоящий «кошмар НАТО». Это не обязательно российские войска в Восточной Европе одновременно с китайской высадкой на Тайване. Настоящим кошмаром является момент, когда союзники обнаруживают, что безопасность каждого из них основана на обещании одного и того же ограниченного американского ресурса. Поэтому конечный вопрос статьи не военный, а политический: сможет ли система союзов сохранить единство, когда впервые придется решать не кому помочь, а кому помочь в первую очередь.
Война сегодня уже в меньшей степени определяется тем, кто располагает самым мощным оружием, и все больше тем, кто быстрее превращает информацию в удар. Между обнаружением цели и ее поражением существует короткое окно: техника перемещается, подразделения рассредоточиваются, командные пункты меняют расположение. Поэтому главным ресурсом становится уже не просто разведка, а время. Если раньше спутник показывал командованию, что происходило на поле боя несколько часов или дней назад, то теперь он постепенно превращается в элемент практически непрерывного контура поражения: обнаружить, идентифицировать, принять решение, атаковать, проверить результат.
Такую трансформацию описывает The New York Times. По данным издания, украинские подразделения теперь могут получать спутниковые снимки отдельных районов всего через 15 минут, а некоторые участки фотографируются до 15 раз в сутки. Более того, отдельные подразделения фактически получили возможность самостоятельно заказывать съемку необходимого участка, после чего использовать полученные данные для поиска целей и планирования маршрутов БПЛА. Это принципиально сокращает расстояние между спутниковой разведкой и конкретным оператором оружия на земле. Для российской армии последствия очевидны: склад, логистический узел или временная концентрация техники теперь могут оставаться безопасными значительно меньше времени.
Но есть важная деталь, несколько меняющая картину технологического превосходства Киева. Значительная часть этой системы построена не самой Украиной: спутниковые данные предоставляют США и западные коммерческие компании, включая упомянутую NYT Vantor. И здесь зависимость становится одновременно преимуществом и уязвимостью. Вашингтон уже показал в марте 2025 года, что доступ к разведывательной инфраструктуре может быть политически отключен. Поэтому рациональной задачей становится не только маскировка объектов или уничтожение украинских средств поражения, но и адаптация армии к противнику, разведывательный контур которого во многом находится за пределами Украины и физически недоступен для обычных способов ведения войны.
Однако наиболее интересная часть материала NYT скрывается в одной почти бытовой фразе украинского офицера: его подразделение уже шесть месяцев не видело открыто действующего российского танка, так как оставшаяся техника прячется в укрытиях. Это одновременно свидетельство эффективности новой системы разведки и парадокс ее собственного успеха. Чем совершеннее становится наблюдение, тем быстрее противник учится исчезать из-под наблюдения. Большие склады дробятся, колонны становятся меньше, логистика распределяется, техника маскируется, а войска перестают концентрироваться там, где спутник способен их обнаружить. Технология не отменяет противника, она заставляет его изменить форму.
В этом и находится ядро происходящего. Украина получает возможность видеть российскую территорию быстрее и глубже, Россия отвечает рассредоточением, маскировкой и изменением логистики; затем Украина совершенствует разведку, а Россия снова адаптируется. Так технологическое преимущество постепенно превращается не в окончательное превосходство, а в очередной виток бесконечной гонки между наблюдением и невидимостью. Возможно, поэтому главным оружием будущей войны окажется не дрон, ракета и даже не спутник. Им станет способность государства построить систему, которая быстрее противника проходит путь от информации к решению и одновременно умеет сделать собственную армию достаточно незаметной, чтобы противник не смог сделать то же самое.