Пришвин

Странная женщина моя хозяйка, она совершенно не признает переворота и ежедневно молится за царя, и что он жив, то считает, будто он и царствует. Мне, как образованному и вообще высшему существу, она прощает всякое отношение к царю, но простым людям в очередях, даже красногвардейцам, прямо говорит: — Вы изменник царю. Красногвардейцев она называет «шатия», шатающиеся люди, все эти <люди>, кто кормится крохами с царского стола, — черносотенцы. Ее не трогают, потому что считают за сумасшедшую. Сегодня принесли избирательные списки, она пересмотрела и спросила: — Который же за царя? Ответили: — У нас республика. За царя нет. — Я за царя, — сказала она. И бросила списки. Керенского она ненавидит. На сегодня, слава Богу, я освобожден от дежурства у ворот с винтовкой, из которой не умею стрелять, и могу вечером записать о дне прошедшем. Ничего яркого: всеобщая забастовка против большевиков. Даже сосед мой, художник, перестал писать картину. Он писал и во время войны, и во время революции, днем при свете масляными красками, вечером при электричестве акварелью, при открытой форточке, через которую слышались выстрелы. Он был моим утешителем. Теперь сказал: — Не могу. 8 ноября 1917