Новый мир

Теофиль Готье. Путешествие в Италию. Издательство «Красный пароход». 1760 руб. Теофиль Готье (1811—1872) — один из самых ярких и обаятельных персонажей и без того богатой талантами французской литературы ХІХ века. Известный русским читателям, главным образом, как автор хрестоматийного поэтического сборника «Эмали и камеи», остросюжетных романов «Капитан Фракасс», «Мадемуазель де Мопен» и романтических повестей, в данной книге он предстает путешественником, журналистом, создателем, по его выражению, «литературных дагерротипов». «Путешествие в Италию» — собрание очерков, путевых заметок, написанных в 1850—1851 гг. Маршрут Готье: Женева — Милан — Верона — Венеция — Падуя — Феррара — Флоренция. Разумеется, читатель найдет здесь описания храмов, галерей, музеев, знаменитых фресок, картин и скульптур. Однако не менее интересна другая сторона этих похожих на современный блог записок, важность которой отмечал сам их автор: «При чтении разных путевых заметок нам часто не хватало деталей, бытовых подробностей, зарисовок с натуры (...) Общие высокопарные рассуждения, более или менее точные исторические очерки нам сообщают лишь о том, что мы и без того знаем, и ничего не говорят ни о форме шляпок, ни о фасонах платьев, ни о блюдах, которые подают в том или ином городе, ни об их названиях. А мы собирали именно такие впечатления и описывали дома, кабаре, улицы, переправы, театральные афиши, театры теней и марионеток, кафе, бродячих музыкантов, детвору, стариков, а также юных дев — все то, что обычно остается незамеченным». Именно в этих живых зарисовках с натуры, мастерски сделанных ироничным жизнелюбивым писателем, главная прелесть «Путешествия в Италию», именно благодаря им оно и сегодня остается лакомым, завораживающим чтением. Заказать с доставкой: shop@falanster.ru или https://t.me/falanster_delivery

"НОВЫЙ МИР", 2026, № 10 — открыты для чтения: СЕРИАЛЫ С ИРИНОЙ СВЕТЛОВОЙ («Заветы» / The Testaments, 2026) https://nm1925.ru/articles/2026/10-2026/serialy-s-irinoy-svetlovoy-10-2026/ ПЕРИОДИКА (составитель Андрей Василевский) https://nm1925.ru/articles/2026/10-2026/periodika-10-2026/ "Новый мир", подписка: https://podpiska.pochta.ru/press/ПД122 "Новый мир" в MAX: https://max.ru/channel_nm1925 Иван Сорокин читает "Новый мир": https://t.me/ivansorokinchitaetnoviymir Содержание № 9, 2026: https://nm1925.ru/journal-archive/2026/novyy-mir-9-2026/

Последнюю дверь как открыл, тут эта девушка и сидела. Она была такая красивая, что парень на пороге упал без памяти. Сквозь кожу у девушки мясо просвечивало, сквозь мясо – кости, сквозь кости мозг виднелся – такая была красивая [Северная Европа. Северные карелы]

"Девушка в телефон: — Он поел каких-то там черных раков, а потом всю ночь чернотой блевал. Вечно у него какие-то эстетические болезни" https://moskvichmag.ru/gorod/podslushano-v-moskve-o-chem-vy-govorili-v-novom-magazine-magnit-na-patriarshih/

В Музее ОБЭРИУ проходит выставка «Дочь дочери дочерей дочери», посвященная художницам, писательницам, женам и музам обэриутов https://www.kommersant.ru/doc/9092214

Проект «Реалии»: любимые книги Татьяны Лариной https://godliteratury.ru/articles/2026/11/09/proekt-realii-liubimye-knigi-tatiany-larinoj

…Иван Васильевич, в теорию которого входило, между прочим, открытие о том, что текст на репетициях не играет никакой роли и что нужно создавать характеры в пьесе, играя на своём собственном тексте, велел всем переживать это зарево. Вследствие этого каждый бегущий к окну кричал то, что ему казалось нужным кричать. - Ах, Боже, Боже мой! – кричали больше всего. - Где горит? Что такое? – восклицал Адальберт. Я слышал мужские и женские голоса, кричавшие: - Спасайтесь! Где вода? Это горит Елисеев!! (Черт знает что такое!) Спасите! Спасайте детей! Это взрыв! Вызвать пожарных! Мы погибли! Весь этот гвалт покрывал визгливый голос Людмилы Сильвестровны, которая кричала уж вовсе какую-то чепуху: - О, Боже мой! О, Боже всемогущий! Что же будет с моими сундуками?! А бриллианты, а мои бриллианты!! Темнея, как туча, я глядел на заламывавшую руки Людмилу Сильвестровну и думал о том, что героиня моей пьесы произносит только одно: - Гляньте… зарево… Михаил Булгаков. Театральный роман. Первая публикация в СССР - журнал "Новый мир", 1965, август.

152 года назад родился Евгений Викторович Тарле (1874-1955), историк, педагог, академик АН СССР (1927), автор одной из лучших биографий Наполеона I на русском языке и многих других исторических трудов. Из его письма к вдове Ф.М. Достоевского — Анне Григорьевне Достоевской — от 13 ноября 1901 года. "Глубокоуважаемая Анна Григорьевна, Примите искреннюю мою благодарность за радость, которую доставили мне присылкою автографа Федора Михайловича, да еще из последнего его произведения. Весьма порадовало меня также Ваше письмо и приглашение, которым непременно воспользуюсь, когда буду в Петербурге. Напечатать эту лекцию о Федоре Михайловиче мне предлагает журнал «Мир Божий», но я отказываюсь вот по каким соображениям. Уже давно, с первых курсов университета, я занимаюсь произведениями Вашего мужа и льщу себя мыслью, что результаты этой моей работы не будут вполне безынтересны: в творчестве Достоевского есть такие элементы, такая огромная, ни с чем не сравнимая глубина, что, конечно, для целых поколений критиков хватило бы (и хватит) работы, когда наша культура настолько повысится, что мы начнем ценить по достоинству наших гениев. Но прямые задачи моей научной специальности (всеобщей истории) и другие причины вряд ли позволят мне в скором времени опубликовать что бы то ни было относящееся к Федору Михайловичу: а черновиков, так сказать, своей работы я печатать не нахожу возможным. Думаю, что через несколько лет, если обстоятельства сложатся благоприятно, я напишу книгу о творчестве Достоевского, но, к сожалению для себя, не могу ручаться, что это будет скоро. Я коснусь главным образом не той стороны его деятельности, которой касались Страхов, Орест Миллер, Аверкиев и т. п., не политических и религиозных его воззрений, но его художественного, психологического, изобразительного гения. Эти люди писали о Достоевском, как могли бы писать о всяком талантливом публицисте их лагеря, они, так сказать, партийно, небескорыстно интересовались им. Они не понимали (или не хотели понимать), что, будь Достоевский либерал, или консерватор, или социалист, или ретроград, или славянофил, или западник, это все ничуть не препятствовало бы ему оставаться тем великим и затмившим Шекспира психологическим гением, каким он явился во всемирной литературе. Они видели в нем главным образом сторонника своих взглядов, и за это выражали ему хвалу; люди противного лагеря видели в нем антагониста и выражали ему порицание. Но и хвалители, и порицатели не усмотрели, как они мелки со своими порицаниями или похвалами, как они смешны, равняя или ставя на одну доску Федора Михайловича с публицистами, убеждения которых он разделял. Богатство, которое он оставил человечеству, ведь, в сущности, тогда только начало находить себе достодолжную оценку у нас, когда оно приковало к себе взоры Западной Европы (где и вызвало таких подражателей, как Гауптман, Бурже etc.). Этому богатству еще и опись внимательная не сделана, и вот почему я думаю, что и моя работа при общей скудости разработки предмета не будет излишнею. Психиатры и криминалисты гораздо лучше поняли многое у Достоевского, нежели литературные критики, но нужно же надеяться, что и они когда-нибудь возьмутся за этот благодарный труд. Судить о Достоевском на основании его политических и иных воззрений — это все равно, что судить на подобном же основании Рентгена: Рентген открыл способ проникать взором в твердые тела — Достоевский открыл в человеческой душе такие пропасти и бездны, которые и для Шекспира, и для Толстого остались закрытыми. Если кто захочет судить и порицать Рентгена, великого физика, за то, что он консерватор, а другие будут его за это же хвалить, всякий поймет, чего стоят и много ли понимают в значении Рентгена эти хвалители и порицатели. Но когда критика начинает Достоевского, великого художника и психопатолога, осуждать или венчать лаврами за то, что он держался таких-то мнений Каткова или не держался таких-то мнений Михайловского, многим почему-то это не кажется смешным и нелепым. Только тогда, когда поймут, что при всей своей публицистической последовательности Катковы и Михайловские — карлики в сравнении с непоследовательным Достоевским, когда раз и навсегда отрешатся от публицистического взгляда на него, придут к заключению, что публицистика Достоевского есть только биографическая подробность, а его великий гений есть один из немногих светочей всемирной литературы, — тогда и только тогда изучение Достоевского станет на правильную дорогу. Если кто, говоря о Моцарте, будет главным образом подчеркивать, что Моцарт был монархист, а не республиканец, и хвалить или порицать за это Моцарта, — я всегда пойму, что этот человек в музыке и Моцарте ровно ничего не понимает. От души желаю, чтобы и читающее общество, встречая в критической статье о Достоевском длинные пояснения и разговоры о его политических взглядах, научилось бы сразу понимать, что такая критическая статья ничего ему не даст и дать не может. Таков, глубокоуважаемая Анна Григорьевна, мой взгляд на задачу критики Достоевского. Если мой тон (я перечитал свое письмо) покажется Вам слишком резким, то в объяснение могу сказать одно: я люблю Достоевского наравне с очень немногими любимыми мною живыми людьми и не могу о том, о чем я писал тут, писать вполне спокойно. Творец «Вечного мужа», «Преступления и наказания», картины убийства Шатова, картины эпилептического припадка князя Мышкина, трех свиданий Ивана Карамазова со Смердяковым, разговоров Порфирия Петровича с Раскольниковым, художник, нарисовавший Степана Трофимовича Верховенского, старика Карамазова, Версилова, необозримую массу других картин и типов, дал мне слишком много волнений, наслаждений, страданий и восторгов, слишком обширное место занял в моей душе, чтобы я мог вполне спокойно говорить о весьма многих и хвалителях его, и порицателях. Еще раз благодарю Вас от всей души за Ваше письмо и присылку автографа. О многом хотелось бы мне спросить Вас, самого близкого человека к Федору Михайловичу, но я слишком понимаю нескромность своего желания; и так уже простите за слишком длинное письмо. Искренне Вам преданный Евгений Тарле Варшава, Садовая, д. 6".

1. Герой входит в социальную группу. 2. Герой — чужак в общине. 3. Выясняется, что герой обладает исключительной способностью. 4. Община признаёт разницу между ее членами и героем; герой получает особый статус. 5. Община не полностью принимает героя. 6. Существует конфликт интересов злодеев и общины. 7. Злодеи сильнее общины; община слаба. 8. Героя и злодея связывает большая дружба или уважение. 9. Злодеи угрожают общине. 10. Герой избегает вовлечения в конфликт. 11. Злодеи подвергают опасности друга героя. 12. Герой сражается с злодеями. 13. Герой побеждает злодеев. 14. Община в безопасности. 15. Община принимает героя. 16. Герой теряет особый статус или отказывается от него. Функции классического сюжета вестерна по Уиллу Райту (Six Guns and Society. A Structural Study of Western). Неожиданно "Звездные войны" — классический "вестерн в космосе" — в эту схему ложатся довольно плохо (если не считать за героя Хэна Соло, подумал я). А вот "Дюна" — за вычетом или, вернее, переосмыслением пары пунктов (п. 10, см. граф Фенринг) — довольно хорошо. Ну или вернее было бы сказать, что "Дюна" и в эту схему ложится хорошо тоже, — она во все схемы ложится и из всех же эффектно выламывается. "Волшебник Земноморья", "Книга Нового Солнца", вторая трилогия о Коруме?.. (Я сначала написал "Семь самураев", но нет, там, по Райту, сюжет "профессиональный" — группа профессионалов берется за плату защищать общину и так далее.)

Когда я знала тебя меньше, ты казался мне оригинальнее, чем ты есть по моему мнению теперь. Ты не дурён и хочешь быть честным и благородным по особому, по своему, а не по обычному шаблону, но ты более немецкий буржуй, чем думаешь, и все твои поклонения и уважения буржуйские. Поклоняйся курице или добродетели, но меня не тронь. Лидия Зиновьева-Аннибал – Вячеславу Иванову, 28 октября (9 ноября) 1895 г.

Многое такое, что в лирике иност­ранной над сентиментом и сладостностью возвышается, по-русски приобретает какой-то салонно расслабленный тон. Это потому, что рыцарство там было историей настолько же конкретной, рыжей и грубой, как у нас казнокрадство и обжор­ство, – для нас же рыцар­ство настолько же светло-синяя и отвлечённая идея, как для Запа­да сальные свечи и белые медведи на Невском. Борис Пастернак – родителям, 25 октября (7 ноября) 1916 г.

Кулле Сергей Леонидович (1936 — 1984) Из сборника 1983-го года Из эпитафий * * * Сколько было детей на Крестовском до войны! Я видел — сотни! По именам помню сегодня троих: Вава, Люся, Пронька. Вава умерла от голода. Люся, её, надеюсь, эвакуировали, и она сгинула где-то в безмерных просторах России. Пронька (Василий Пронин), — его труп мама его отнесла на помойку зимой 1941 –1942 годов. (По детям плачу. По Пронькиной маме воплю.) 8.1.1982 Цит. по: «Филологическая школа». Тексты. Воспоминания. Библиография. Составители: Виктор Куллэ, Владимир Уфлянд. М., «Летний сад», 2005. 680 стр. («Волшебный хор»)

"18 марта [1956]. Веру Федоровну Панову знаю я мало. Да и вряд ли кто-нибудь знает ее. Включая саму Веру Федоровну. Рост небольшой. Лицо неопределенного выражения. Чуть выдвинутый вперед подбородок. Волосы огорчают — она красит их в красный цвет, что придает ей вид осенний, а вместе искусственный. Она очень больна. Какая-то незаживающая язва на ноге — кажется, туберкулезного происхождения. Часто прихрамывает. Через чулок просвечивает бинт повязки. Недавно перенесла инфаркт. На собраниях говорит не слишком ясно, однако решительно... Любит она играть в преферанс. Играет страстно, до рассвета. Едва не вызвала этим второго инфаркта. Но вот происходит чудо: Вера Федоровна принимается за работу... Божий дар просыпается в ней. Чудо, которому не устаю удивляться. Если и несвободна она, то лишь от влияний времени; тут надо быть богатырем. Но в целом владеет она своим искусством, как всего пять-шесть мастеров в стране. В каждой ее книжке непременно есть настоящие открытия. Особенно в последней повести «Сережа». (...)" "19 марта [1956]. И вообще жизнь к ней строга беспощадно. Потеряв мужа, осталась она с тремя детьми. До войны все хвалили ее пьесу «Старая Москва», или «В старой Москве», я не читал ее. Но никто не решался по каким-то причинам пьесу поставить. Как растила она детей, чем жила, не знаю. Не пойму. В блокаду эвакуировали ее с детьми в Ставрополь. Там, как рассказывают, когда приближались немцы, пыталась она вывезти детей, но привело это лишь к тому, что потеряли они друг друга. Но Панова каким-то чудом собрала детей по немецким тылам. Когда удалось ей выбраться на нашу сторону и пробиться в Молотов, где в те дни в основном сосредоточился Ленинградский союз писателей, пришлось ей вначале не слишком сладко, как лицу, побывавшему на территории противника. Но секретарь обкома или горкома по пропаганде Римская, которую ленинградцы называли мама римская — так она возилась с нашими эвакуированными, — поняла положение Пановой. И добилась того, что устроила ее в санитарный поезд. После своих путешествий в этом поезде и написала Панова первую вещь «Спутники». И получила Сталинскую премию, что и вызвало ненависть полувоплотившихся писателей. (...)" Евгений Львович Шварц (1896 — 1958) Сайт "Прожито". Архивное хранение: РГАЛИ. Издание: Шварц Е. Л. Живу беспокойно. Из дневников. Л., Советский писатель, 1990

Антон Азаренков. Об «Ангеле Реймса» Ольги Седаковой. — «Вопросы литературы», 2026, № 4. «„Ангел Реймса” — самое известное стихотворение О. Седаковой. Впервые оно было напечатано в журнале „Континент” в 2003 году в составе цикла „Начало книги”. Текст переведен на основные мировые языки, включая китайский; изображение улыбающегося ангела помещено на русском и итальянском изданиях программного седаковского сборника эссе „Апология разума”, книга переводов стихов Седаковой на польский язык вышла под заглавием „Ангел Реймса и другие стихотворения”, а ведущая исследовательница ее творчества К. Голубович прямо называет „Ангела Реймса” „знаменитым стихотворением” — тем удивительней, что этим стихам до сих пор не посвящено отдельного филологического комментария». ПЕРИОДИКА (составитель Андрей Василевский). "Новый мир", 2026, № 10: https://nm1925.ru/articles/2026/10-2026/periodika-10-2026/

В XXI веке для выражения патриотизма нужны тихие слова. По крайней мере я так ощущаю случившуюся смену эпох. Временем «громкого» патриотизма был XIX век. Переход к большим «воображаемым сообществам» этого требовал. Люди осознавали себя частью чего-то масштабного — протяженных территорий, древней истории, массового сообщества. Уже в ХХ веке это позволило мобилизовать миллионы людей на две мировые войны и пару сотен войн поменьше, на десятки «проектов переустройства общества» и много чего ещё. Вычурные слова, пафос, широкие обобщения, утверждение исключительности — всё это работало. Но, как нередко бывает в земной жизни, результатом стало по большей части разочарование. Кризис национальных государств, развернувшийся во второй половине минувшего столетия, — результат этого разочарования. Потому у многих нашла отклик идея глобализации. Национальные государства не стали райскими уголками свободных народов, каждое лицом к лицу столкнулось со своим сортом проблем. Где-то нищета, где-то замещающая миграция, где-то репрессивные режимы, где-то этнические чистки, где-то всё это сразу. И потому сегодня о патриотизме стоит говорить без пафоса и с рациональным спокойствием. Через то, что Роджер Скрутон именовал «ойкофилией» — любовью к своему дому. Патриотизм — это чувство своего. Ощущение себя хозяином. Любые громкие заявления в духе «мы лучше всех», «у нас лучше всех», «на нас возложена особая миссия» легко парируются конкретными примерами в чём кто-то может быть лучше нас, в чем где-то может быть лучше чем у нас, и сколь многие в мире претендуют и претендовали на особую миссию. А вот тихое, но твёрдое «это моё» опровергнуть гораздо сложнее. Своё — ценнее лучшего. Равно как и если человек уверенно заявляет «нет, это не мое» переубедить его не помогут никакие аргументы в стиле «ну посмотри, какие мы крутые и особенные». Чувство своего предельно индивидуалистично и потому подходит для нашей эпохи. Но оно же является и мостиком к здоровому коллективному — те, кто также считает это своим становятся своими и для меня. Трайбализм? Да. Но именно он и создает самые сильные сообщества на протяжении всей истории.

Письмо Солженицына ростовскому другу Эмилию Мазину, 1 декабря 2006. Дорогой Милёк! Уже не в силах справляться с конвертом — пишу тебе открытку. Поздравляю тебя с днем рождения — как я чувствую, в последний раз. Привет Лене и всем твоим родным. Силы мои и здоровье иссякли, еле тяну. Долга была жизнь, я ее выполнил. Думаю, что и у тебя близкое к тому ощущение. Крепко жму руку, обнимаю. Саня.

ПЕРЕД СНОМ Как известно, Ахматова и Раневская были подругами. Однажды утром Раневская позвонила Ахматовой и объявила: - Сегодня мне приснился Пушкин. Ахматова в ответ с бешенством процедила сквозь зубы: - Этого я тебе никогда не прощу... И бросила трубку. ... Понятное дело, сны с участием Пушкина имеет право смотреть только Анна Андреевна. Хотя, по идее, ей следовало бы скорее обижаться не на Раневскую, а на Пушкина, который по незнанию не туда зашел.

Чёрное дерево # 11: Сергей Шестаков Заказать можно здесь: https://goraizdat.ru/yazykami_vsemi

из разговоров — И почему все эти авторицы с такими именами? Лана Винчестер! Она же в лучшем случае Света Мосина. — Хина Члек. Они все — Хина Члек. — Лана — это вообще "шерсть". Девушки, вы хотите, чтобы вас звали Шерсть? — Где надо — Лана, где надо — Шерсть. А вообще, хороший псевдоним для янг-этого-эдалта: Лана Шерсть. — Олья Масло. — Вера Фейт. — Фейт — это Судьба. Вера — Феде. — Феде-то это зачем, он янг-эдалт не пишет.

Три в одном Волхвы (во фригийских колпаках), спящие под одним одеялом-плащом, и ангел-вестник, который к ним обращается. Сакраментарий Робера из Жюмьежа. Кентербери (?), XI в.