| ЗАПИСКИ БОЙЦА |

Я запрыгнул последним, затянул бронедверь на ручной засов. В щель успел увидеть, как в борт грузовика воткнулся кумулятивный заряд от ручного гранатомёта — «КамАЗ» наконец занялся рыжим, чадящим костром, полыхнули колёса. — Газ! Кузмич, рви мосты, сука! — заорал я. «Тигр» взвыл всеми цилиндрами, заблокировал дифференциалы и юзом, сбивая зеркалом ветки придорожного клёна, вырвался из засады на твёрдый кусок асфальта. Внутри стоял такой смрад, что выворачивало наизнанку: запах вскрытого кишечника, горелой проводки, пота и сырого железа. Фома лежал на полу, голова запрокинута, Кузмич на ходу держал пальцами катетер в вене на его сгибе, заливая физраствор прямо из пластикового пакета, сжимая его кулаком, чтобы шло быстрее. — Дышит? — крикнул я, перезаряжая автомат и глядя в триплекс задней двери. — Дышит... — хрипел Кузмич. — Оба дышат. Только бы до стола дотянуть. Дорога — говно, нас растрясёт к х**м. Я сидел, опустив ствол в пол. Руки ходили ходуном. Пальцы свело судорогой так, что я не мог разжать кулак — автомат будто прирос к ладони. На коленях остывала чужая кровь, перемешанная с донбасской грязью. Это не было победой. Мы не взяли высоту, не водрузили флаг, не разбили полк. Мы просто вырвали из пасти у сырой земли двоих искалеченных мужиков. И когда через двадцать минут в подвале полевого госпиталя хирурги в окровавленных фартуках подхватили носилки с Фомой, а пожилой майор-анестезиолог коротко бросил через плечо: «Жить будут оба, успели, черти», — я вышел на крыльцо, сел прямо на бетонные ступени в ледяную жижу и зарыдал. Без звука, сжимая зубы до треска эмали, глядя, как над разбитым посёлком встаёт ещё один свинцовый, никому не нужный рассвет.