| ЗАПИСКИ БОЙЦА |

И мы ещё станцуем самый главный танец, Ты только меня дождись…

Это лучшая работа в мире 🫡 Путь к успеху, на самой лучшей работе в мире, часто сложен и тернист, но парни не сдаются! Успех уже где-то рядом! Пожелаем удачи! 🪏🥵

С возвращением!

«Живите, черти», — думает Юра. В поле снова движение. Теперь они идут наглее. Поняли, что пулемет замолчал. Один, с трубой гранатомета на плече, выбегает на дорогу. Позиция у него идеальная — сейчас ударит в корму уходящему БТРу. Юра тянется к пулемету. Правое предплечье не слушается, рука висит плетью, рукав бушлата быстро темнеет, пропитываясь тяжелой, густой кровью. Осколок. Когда прилетело? Он даже не заметил. Боли нет — только тупое, ватное онемение, будто руку отлежал во сне. Он зубами хватает ремень пулемета, подтягивает его к себе. Левой рукой — неудобно, пальцы скользят по мокрому металлу. Он упирает приклад в здоровое левое плечо. Голова лежит на ствольной коробке, щека чувствует ледяную сталь. В прицеле — фигура с гранатометом. Тот уже опускается на одно колено, ловит БТР в сетку. Мир вокруг сужается до этой мушки. Исчезает боль в раненой руке, исчезает звон в ушах. Есть только Юра, этот парень в серой куртке на дороге и сто тридцать метров грязного воздуха между ними. Юра нажимает на спуск левым указательным пальцем. Неудобно. Пулемет дергается в сторону, первая пуля уходит выше, срезая ветку. Но вторая ложится точно в цель. Человек на дороге вдруг складывается пополам, как картонный домик. Гранатомет выпадает из его рук, катится по грязи. Из трубы вырывается факел — выстрел уходит в небо, расцветая там бесполезным белым облаком. — Вот так... — шепчет Юра. Голос чужой, хриплый, похожий на шелест сухой травы. — Вот так, родной. Не сегодня. Справа, в кустах, раздается характерный щелчок. Вышибной заряд миномета. Тюк. Юра знает этот звук слишком хорошо. Три секунды. Всего три секунды. Он не пытается бежать. Куда тут бежать? Вокруг только жижа и срезанные сосны. Он просто ложится на бок, прижимая пулемет к груди, как ребенка. Металл теплый от стрельбы. Он греет ладонь. Перед глазами вдруг встает не Грозный и не Самара. Вспоминается баня у деда в деревне. Ему лет двенадцать. Жаркий, сухой воздух, пахнущий березовым листом и дегтярным мылом. Дед черпает ковшом ледяную воду из кадушки и обдает его, мелкого, с головой. Дух перехватывает, в груди сладко колет, и Юра кричит от восторга, а дед смеется — громко, басовито, и от него пахнет махоркой и спелым житом. — Терпи, Юрка, — говорит дед. — Мужчиной будешь. Юра закрывает глаза. Под кожей на щеке бьется мелкая, горячая жилка. Кап. Кап. Кап. Вода с сосновой ветки падает ему на лоб. Где-то далеко, за лесом, ревет дизель БТРа. Все тише. Все глуше. А потом приходит темнота. Мягкая, теплая, как дедовский тулуп, брошенный на сеновале в жаркий полдень. И в этой темноте больше нет войны. Только тишина, которую он так долго искал.

❤️рязь здесь имеет вкус ржавого железа и прелой лиственницы. Она повсюду: под ногтями, на зубах, забилась под воротник влажного термобелья, которое уже три недели пахнет застарелым, кислым потом и пороховой гарью. Она хлюпает в берцах при каждом движении, тяжелая, как сырое тесто, налипая на подошвы пудовыми бляхами. Ты лежишь в узком раскопе под поваленной сосной. Сосна свежая, ее срезало снарядом час назад, сочный запах смолы мешается со сладковатым, тошнотворным душком тротила. Сзади, в полукилометре, захлебывается, орет на пределе дизель БТР. Колеса бешено вращаются в черноземном месиве, выбрасывая назад фонтаны жирного дерна. Парни пытаются вытащить «трехсотых». Сашка «Крот» — ему девятнадцать, у него осколок в бедре и перебита артерия, он орет так, что этот крик сверлит череп Юры даже сквозь грохот разрывов. Крот не хочет умирать в этой чужой, липкой осени. Он хочет к маме в Тольятти. — Уводи их, Паша! — кричит Юра в рацию, хотя знает, что рация сдохла еще утром. Батарея вздулась от сырости. Он просто орет в пластиковый корпус, чтобы не слышать крик Крота. — Уводи, сука! Я подержу! Его «Печенег» лежит на сосновом стволе. Сошки ушли в рыхлую хвою. Юра ладонью стирает с прицела каплю грязной воды. Пальцы не слушаются, они закоченели и похожи на серые, негнущиеся сосиски. Чтобы нажать на спуск, приходится давить всем суставом, наваливаясь плечом на приклад. Вдох. Воздух обжигает легкие холодом. Выдох. Пар изо рта — серый, рваный. Через поле, пригибаясь между редкими обрубками деревьев, идут они. Серо-зеленые силуэты. Двигаются грамотно, двойками, перебежками. Каждый раз, когда один падает на колено для выстрела, Юра видит короткую вспышку на конце ствола. Через секунду над головой с сухим щелчком пролетает пуля — ввиу-тюк! Это значит, целятся именно в него. Понимают, откуда льется свинец. Юра мягко выбирает свободный ход крючка. Дат-дат-дат. Три патрона. Один силуэт в поле спотыкается, делает нелепый взмах руками, словно пытается удержать равновесие на льду, и валится боком в бурьян. Второй мгновенно падает рядом, сливаясь с грязью. Внутри у Юры пусто и тихо. Это не та тишина, когда все хорошо. Это тишина бетонного бункера под бомбежкой — когда снаружи рушится мир, а внутри только серые стены и тусклая лампочка под потолком. Точно так же было в Грозном. Январь двухтысячного. Тогда они зажали их группу в трехэтажной школе на окраине. Небо было такое же — низкое, свинцовое, беременное мокрым снегом. Юре было двадцать пять. У него еще не было этой седой щетки на подбородке и глубоких борозд у рта. Он тогда верил, что вернется, обнимет отца, сыграет свадьбу с Ленкой. У Ленки были тонкие запястья и привычка смеяться, закрывая рот ладошкой. Где сейчас та Ленка? Наверное, возит внуков в садик в Самаре. Для нее та война — пара пожелтевших фоток в альбоме, который давно никто не открывает. А для Юры та школа до сих пор горит. Каждую ночь. Стоит закрыть глаза — и он чувствует запах горящего толя и слышит, как трещит шифер на крыше. Ба-бах! Земля под животом подпрыгивает. Ударная волна бьет в грудь, вышибая слезы из глаз. Юра падает лицом в мокрую хвою, инстинктивно закрывая голову руками. На спину посыпался тяжелый дождь из комьев глины и колотых веток. В ушах начинает тонко, бесконечно звенеть. Этот звук — как сверло стоматолога, он забирается в самый мозг, выжигая мысли. Юра поднимает голову. Глаза режет от дыма, слезы текут по щекам, прокладывая чистые дорожки на закопченном, грязном лице. Он слизывает их — горько, солоно. На дороге БТР наконец зацепился колесами за твердое. Дизель взревел утробно, победно. Машина, кренясь на бок, выползла из колеи и потащила за собой серый шлейф гари. Парни уходят. Сашка Крот больше не орет — наверное, вкололи промедол. Или все.

Так, а почему мы не обсудили, что вернулся Суровикин? Это ж прекрасная новость!

❤️тро у нас на передке начинается не с кофе, а с кулинарного колдовства. Наш Демьян с позывным «Борщ» умудряется на обычной буржуйке творить такие шедевры, что французские рестораторы забились бы в угол и тихо плакали в свои круассаны. Сегодня Борщ превзошел сам себя — изобрел «окопные бутерброды по-богатырски». Берется ломоть черного хлеба, толщиной с хорошую энциклопедию, на него кладется шмат сала, ласково опаленный на углях, а сверху — тонкий кружочек лука и капля горчицы ядреной, чтоб из глаз слеза чистая, как роса, покатилась. — Ешьте, соколики! — приговаривает Демьян, сияя чистой кастрюлей, как начищенным самоваром. — Сало — оно ведь как бронежилет, только изнутри греет и душу веселит! Только мы первый кусь сделали, как у радиста нашего, Микрона, приборчик на груди заверещал, как недорезанный поросенок. — Внимание, банда! — кричит Микрон, жуя бутерброд на ходу. — К нам в гости летит неопознанный летающий пельмень! Жужжит на частоте четыреста тридцать три, идет низенько, видать, дорогу высматривает. Казак, наш спец по радиоэлектронной магии, даже ухом не повел. Допил чаёк, утер усы, вальяжно так подошел к нашему переносному РЭБу и щелкнул тумблером: — Ну, лети, птичка, лети… Сейчас мы тебе крылышки-то подстрижем, навигацию завяжем бантиком! В небе над посадкой послышалось характерное «вжжж-вжжж», будто огромный шмель объелся забробродившего варенья. Вражеский дрон-разведчик зашел в зону действия купола, закрутился на одном месте, потерял ориентацию в пространстве, сделал три почетных круга почета над нужником и с позорным пике ушел зарываться носом в кусты дикой облепихи. — Опа! — обрадовался Казак. — Приземлился орёл комнатный! Борщ, иди принимай пополнение в хозяйство, там моторчики целые! — О, — Демьян аж заулыбался, — моторчик — это дело! После обеда привалило счастье — приехала гуманитарка. Разгружаем коробки, шутим. Прислали нам носки ручной вязки, а на них записочки от бабушек из вологодской глубинки. На моих написано: «Носи, сынок, и ни о чем не тужи, а супостату дулю покажи!». А Микрону достались носки с вышитыми... котиками. — Ну всё, — смеется Казак, — теперь ты у нас тактический Кот-Баюн. Будешь вражью связь убаюкивать. К вечеру быт наладили — любо-дорого посмотреть. Дрова накололи так ровно, будто по линейке вымеряли (Борщ за этим строго следит, у него во всем гармония должна быть). Траншею углубили, Казак еще и шутит: «Земля тут черноземная, жирная. Если черенок от лопаты в бруствер воткнуть — к утру автомат вырастет, а если два воткнуть — то целый пулемет!». Солнышко за лесополосу покатилось, теплое такое, оранжевое, как спелая тыква. Сели мы у входа в блиндаж. Борщ заварил чай из пакетиков, но с добавлением сушеного шиповника. Напиток получился — чистый нектар! Пьешь, а во рту вкус домашнего лета, маминых пирогов и тихой речки. Микрон сидит, гитару настраивает, тихонько струны трогает. Казак ботинок непромокайкой наяривает так, что в него, как в зеркало, смотреться можно. Солдат спит — РЭБ жужжит, Борщ варит — каша шкворчит, а вражина за бугром от зависти зубами стучит! И так на душе хорошо, братцы. Пусть мы в окопе, пусть до дома версты немереные, но пока у нас есть этот чай, этот смех и плечо друга рядом — мы непобедимы.

СВО это... Открыть бутылочку Бахмутского в день нашей победы 🍾😎🤙🏻

Верховному крепкого здоровья! 🫡

❤️оброе утро, родные! Сижу тут, в руках кружка с горячим чаем, от неё пар поднимается к первому, робкому лучу солнца. Смотрю на этот рассвет и думаю: какая же тонкая штука — наша жизнь. И знаешь, что я тебе скажу, сынок или дочка, кто бы меня сейчас ни читал? По-отцовски скажу, присядь рядом, послушай. Мы ведь привыкли думать, что завтрашний день — это то, что нам гарантировано при рождении. А это не так. Жизнь — это не черновик, который можно будет потом переписать набело. Сегодня ты крепок, как вековой дуб, кровь по жилам бежит, силы бурлят — а завтра маленькая невидимая хворь или слепой осколок превращают этого великана в беззащитную былинку на ветру. Сегодня ты дышишь полной грудью, смеешься, строишь планы на десятилетия вперед, а ведь никаких гарантий нет, что завтра ты просто откроешь глаза и увидишь солнце. Сон — это маленькая смерть, и каждое пробуждение — великий, ничем не заслуженный нами дар. Так зачем же, скажите мне, тратить этот драгоценный, тонкий фитилек нашей жизни на сквозняки обид и копоть зависти? Зависть — это ржавчина, она съедает душу изнутри, оставляя лишь труху. Обида — тяжелый, мокрый камень в заплечном ранце. С ним далеко не уйдешь, только спину сорвешь да дух переведешь раньше времени. Выбросьте его! Освободите место в душе. Пусть вместо этой гнили ваше сердце полнится чистым теплом. Любите! Любите изо всех сил, пока бьется в груди ваш живой метроном. Обнимайте любимых так крепко, словно обнимаете в последний раз — не от страха, а от избытка нежности. Говорите им, как они вам дороги. Не прячьте теплые слова в карманах до «лучших времен». Лучшее время — это секунда, которую вы проживаете прямо сейчас. Уныние — это туман, который крадет у нас солнце. Разгоняйте его улыбкой, добрым делом, теплым словом. Пусть от каждого из вас сегодня исходит этот тихий, но уверенный свет. Ну и, конечно, день сегодня особенный для всей нашей огромной семьи. От всей души поздравляем нашего Верховного Главнокомандующего с днем рождения! Знаете, быть кормчим огромного корабля в самый лютый шторм, когда волны готовы разорвать судно в щепки — это крест, который не каждому по плечу. Ему приходится принимать решения, от которых зависят миллионы судеб. Это колоссальная ноша, тяжелее любого бронежилета. Желаем ему сибирского здоровья, крепости духа, неиссякаемых сил и долгих-долгих лет жизни. Пусть мудрость его не иссякает, а мы здесь — надежный щит и твердая опора. Не подведем. Ну что, родные мои, чай допит, пора за работу. Живите сегодня на полную мощность сердца. Светите, любите и никогда не унывайте. Обнимаю вас крепко, по-отцовски. Берегите себя и друг друга. С Богом!

❤️наешь, промка — она ведь какая? Железо, бетон, битый кирпич и вечное эхо. Кажется, что там и жизни-то быть не может, одна пыль вековая да копоть. Но человек — такая скотина, он везде свой уют разведёт. Даже если этот уют размером с паллет и греется на газовой горелке. Дело было в ноябре. Серость такая, что небо от земли не отличишь. Мы тогда зашли в цеха бывшего арматурного завода. Стены — в решето, крыша местами отсутствует, зато подвалы — моё почтение, бетон в три метра. Сидим мы, значит, в каптёрке бывшей. Нас трое: я, мой верный замкомвзвода с позывным «Буржуй» (потому что у него всегда в кармане находилась лишняя шоколадка или пачка хорошего чая) и Сашка «Мелкий» — наш связист, который в любой дыре умудрялся поймать хоть пол-антенны. — Слышь, — шепчет вдруг Буржуй, пригибаясь. — Движение в углу. Мы — за автоматы. Замерли. В промке тишина звенящая, только где-то на улице железо об железо бьётся на ветру. И тут из-за кучи ветоши выплывает... оно. Рыжее, уши в разные стороны, один глаз прищурен, а хвост — как труба у паровоза. Кот. Но какой кот! Настоящий ветеран. Видно, что промку эту он знает лучше, чем генштаб — карту. — Контакт! — хмыкнул Мелкий, опуская ствол. — Позывной «Рыжий», чин — комендант цеха. Кот подошёл к нам так уверенно, будто это мы к нему в гости без приглашения припёрлись, и причём опаздываем с докладом. Сел прямо перед Буржуем и так выразительно посмотрел на его карман, что Буржуй сразу понял: за проход надо платить. Достаёт Буржуй тушёнку, вскрывает ножом. Кот даже усом не повёл — ждёт сервировки. Мы ему в крышечку выложили, он чинно съел, облизнулся и... не ушёл. Самое смешное началось ночью. Холодина — жуть. Спальники, конечно, греют, но бетон — он и есть бетон. И вот чувствую я сквозь сон: на грудь будто броник лишний положили. Тяжело, тепло и... вибрирует. Открываю глаза — Рыжий устроился у меня на груди, включил свой «трактор» на полную мощность и греет. Смотрю в сторону — у Мелкого на ногах кошачья тень, у Буржуя — под боком. Оказывается, этот рыжий махинатор успел за ночь ко всем приложиться, распределил тепловые ресурсы, так сказать. А утром — выход. Надо было нам дозорную точку проверить в соседнем ангаре. Идём аккуратно, след в след. И Рыжий за нами. Идёт впереди, хвост пистолетом, иногда останавливается, ухом водит. — Гляди, — шепчет Мелкий, — он нас как сапёр ведёт. И ведь правда! В одном месте Кот вдруг замер, сел и начал лапой морду умывать. Мы присмотрелись — а там, под листом кровельного железа, «сюрприз» на растяжке. Если бы не эта рыжая пауза, могли бы и не заметить в сумерках. Обошли, конечно. На обратном пути Буржуй коту целую банку сардин пообещал. Вечером сидим, чай пьём. Тишина такая, редкие «выходы» где-то за горизонтом бухают, а у нас в подвале — почти домашний вечер. Буржуй нашёл где-то старый советский чайник, отмыл его. Кот сидит на столе, важный такой, будто он этот завод лично строил. — Знаешь, — говорит Мелкий, помешивая сахар ножом, — я вот домой приеду, первым делом кота заведу. Рыжего. И назову его «Промка». Мы посмеялись. А Рыжий посмотрел на нас своим прищуренным глазом, зевнул во весь свой зубастый рот и так уютно свернулся клубочком на карте района, что война на мгновение показалась чем-то далёким и ненастоящим. В такие минуты понимаешь: пока есть в нас это желание — поделиться тушёнкой с бездомным котом, согреть друг друга и посмеяться над нелепым чайником — мы люди. И никакая промка, никакое железо нашу душу не выстудит. Рыжий, кстати, с нами до самой ротации остался. Говорят, его потом ребята из новой смены в тыл вывезли, теперь живёт у кого-то в частном секторе под Донецком. Настоящий ветеран труда, на заслуженном отдыхе. А я до сих пор, когда слышу кошачье мурчание, вспоминаю тот холодный бетон и тёплое рыжее «счастье», которое нас там хранило.

Есть люди, про которых думаешь: их не берёт ничего. Смерть ходила за ним по пятам сорокалетней давности, но каждый раз ломала зубы. Вадим Львович Загладин. Кампан. В 18 лет — Афган, ВДВ, рота под командованием совсем молодого парня. В 19 — засада, плен у душманов. Год ада, из которого не возвращаются. А он не просто выжил — совершил побег и вернулся домой с гордо поднятой головой. Дальше — Политех, семья, трое выращенных детей. Казалось бы, своё он отвоевал на три жизни вперёд. Но в марте 2023-го Львович снова надел берцы и броник. Замполит «Барс-21», командир батальона имени Цесаревича Алексия. Он не учил жить по методичкам. Он показывал, как оставаться человеком и выживать в самом аду. Командир, который знал каждого бойца по имени, вытягивал из любых уныний и учил воевать с холодной головой. На его опыте держались десятки наших пацанов. 3 октября. Херсонщина, район Малой Маячки. Удар вражеского «Хорнета». Осколок. Подлая вражья птица сделала то, что не смогли душманы сорок лет назад… Слёз нет — на передке не плачут. Есть гордость за то, что выпала честь воевать плечом к плечу с таким Человеком. И есть злость, которая трансформируется в боевую работу. Родным и детям Вадима Львовича — низкий поклон. Ваш отец — герой, легенда и настоящий Мужик. Спи спокойно, Кампан. Твой батальон работает. Вечная память и вечная слава

Считается, что 1 октября 1550 года, царь всея Руси Иван IV Грозный издал указ "Об испомещении в Московском и окружающих уездах избранной тысячи служивых людей", который по сути заложил основы первого регулярного войска. Работаем, братья! ⚔💣

+6

Дорогие друзья! Хотим сегодня, от всей души, поздравить канал "Записки Бойца", с Днем Рождения! Вспоминая с чего всё начиналось, сейчас и не верится что на канале было 50 человек из узкого круга людей. Канал вырос, окреп, о нем узнали многие и рекомендовали своим друзьям. Конечно главный наш результат это наши читатели. Спасибо вам родные, что вы с нами. С нами плакали и смеялись, грустили и радовались, теряли и приобретали. А более душевный чат еще надо поискать. Спасибо за добрые слова, за поддержку, за то что нашли в своих сердцах место для наших историй. Отдельное спасибо хочется сказать нашим администраторам и нашему прекрасному редактору, маме и ангелу хранителю этого места. Человеку который не дает нам скатиться в чернуху, уныние и матерный угар. Катюша, ты душа этого места! Без тебя бы ничего не было! Любим, обнимаем! Продолжаем работать на благо нашей Родины, а значит будет еще больше историй, о которых непременно захочется рассказать. Быть добру! Слава России! 💪🏻☺️🇷🇺

❤️ыли бы спички да сухарь, а праздник мы и сами сообразим! А повод-то у нас сегодня — дай бог каждому! На календаре 30 сентября, и ровно год назад наш маленький, но гордый и уютный уголок появился на свет. Помните, как всё начиналось? Сидели мы, помнится, после очередного трудового дня, поправляли маскировку, гоняли чаи и подумали: «А что мы всё о своём да между собой? Давай-ка приоткроем дверцу в наш быт, запустим хороших людей на огонёк!» Скажем честно: волновались, как перед первым выходом на дежурство. А теперь с улыбкой вспоминаем наших первых 50 читателей. Ох и радовались мы им! Когда набралась соточка — думали, ну всё, теперь у нас тут целый партизанский отряд! А когда пошли 500 и первая тысяча... Знаете, для мужиков «за ленточкой» это не просто цифры в экране. Это живые глаза, это теплые руки, это молитвы и мысли, которые греют лучше любой буржуйки. Это очень дорого. Это нереально важно для каждого из нас. Спасибо вам, дорогие наши, за то, что шагаете с нами плечом к плечу этот год! Спасибо каждому, кто делал репост (наш информационный десант!), кто поддерживал добрым словом, кто помогал делом и, конечно, отдельное мужицкое спасибо за пряники! (Пряник на фронте, да с горячим чайком — это, считай, автоматический плюс сто к боевому духу и плюс пятьсот к настроению). Вы — наш самый крепкий и любимый тыл. Пока у нас за спиной такие люди, нам любые тучи нипочём! Завариваем свежий чай, держим хвост пистолетом и идём только вперёд. Вместе победим! ✊🇷🇺

— Живой... — прохрипел я в тангенту. — Триста... тяжелый... Воронка... у акации... — Держись! Выходим! Пять минут, не отключайся! Слышишь?! Только не отключайся! Пять минут. В этой степи пять минут — это еще одна жизнь. Я лег на спину, подставляя лицо ледяным струям. Дождь теперь казался мне святым. Он смывал с меня эту войну, эту грязь, это безумие. Я смотрел в темное, ревущее небо и шептал имена. Мама. Катя. Илюха... Где-то вдали взревел мотор «бэхи». Лязг гусениц по камням звучал как самая прекрасная музыка на свете. Они шли. Через огонь, через дождь, через эту проклятую степь. Я закрыл глаза. Боли больше не было. Был только холод и далекий, спасительный свет фар, пробивающийся сквозь стену дождя. — Потерпи... — прошептал я сам себе, чувствуя, как сознание окончательно уплывает в серую мглу. — Потерпи, родной. Еще чуть-чуть. Домой ведь пора. Домой.

❤️ентябрь в Запорожье — это не про золото лесов и мягкое увядание. Это про выжженную, колючую пустошь, где земля пропитана железом и солью до самого ядра. Здесь небо кажется ниже, а солнце — злее. Оно выпивает из тебя жизнь, оставляя лишь сухую корку на губах и липкий, серый страх в позвоночнике. Я лежу на дне воронки, и эта яма стала моим миром. Над краем — обрубки акаций, похожие на обгорелые пальцы мертвеца, тянущиеся к пустому горизонту. Нога. Моя левая нога превратилась в чудовищный, раскаленный балласт. Турникет, затянутый еще на рассвете, перерезал плоть, впиваясь в кость. Боль уже не кричит — она воет монотонно, как тяжелый снаряд в бесконечном полете. Кровь под жгутом застоялась, отравилась, и теперь эта ядовитая пульсация бьет в самый мозг. Каждый удар сердца — как коротким электрошоком по открытым нервам. — Илюх... — шепчу я. Илья уже не отвечает. Он лежит в двух метрах, будто всё еще всматривается в туман. Но я знаю, что он не видит. Его затылок вырван крупным осколком, и над ним уже начали кружить жирные, тяжелые мухи, невесть откуда взявшиеся в этом аду. Он ушел легко, сразу. А я остался торговаться со смертью за каждый вдох. И тут пошел дождь. Сначала это были редкие, тяжелые капли, выбивавшие фонтанчики пыли. Но через минуту небо, до этого серое от дыма, провалилось. Хлынул ледяной, секущий сентябрьский ливень. Он не принес облегчения. Он принес новый круг ада. Вода, смешиваясь с гарью и кровью, быстро заполняла дно воронки. Мой камуфляж намок, стал свинцовым. Раненая нога в ледяной жиже начала гореть еще яростнее от температурного шока. Меня затрясло. Это была не просто дрожь — это был утробный, неконтролируемый колотун, от которого клацали зубы и вылетало дыхание. — Господи... холодно... как же холодно... — я вжался в скользкую глину. Дождь смывал грязь с лица Ильюхи. Теперь он выглядел почти живым, просто очень бледным и уставшим. Вспышка молнии осветила степь, и на мгновение мне показалось, что по полю бегут тени. Страх, липкий и черный, сдавил горло. «Птички». В такую погоду дроны слепнут, но они где-то там, за пеленой воды. Цифровая смерть, ждущая любого движения. И снова накрыл бред. Мне почудилось, что я дома. Кухня. Окно открыто, и по стеклу так же барабанит дождь. Мама печет блины — я чувствую этот запах, он перебивает вонь разлагающегося мяса и пороха. — Спи, сынок, — говорит она. — Укройся потеплее, просквозит... А я не могу укрыться. У меня руки не слушаются. Они как чужие, вымазанные в черной жиже. Потом пришла Катя. Она стояла у края воронки, в своем легком летнем платьице, и дождь не мочил её волос. Она смотрела на меня с такой невыносимой жалостью, что мне захотелось вырвать себе сердце, лишь бы не видеть этого взгляда. — Кать, уходи... — хрипел я, захлебываясь дождевой водой. — Тут грязно. Тут Илья... Тут больно. Уходи! Я рванулся к ней и тут же взвыл. Нога отозвалась такой вспышкой боли, что в глазах полыхнуло белым. Реальность вернулась рывком: холодная яма, труп друга, вонючая жижа под боком и бесконечный, безжалостный ливень. Я начал терять грань. Где я? Кто я? Почему я умираю здесь, в этой гнилой запорожской земле, когда мне всего двадцать четыре? Я ведь даже не успел сказать отцу, что простил его. Не успел купить Кате то кольцо... Одиночество. Оно страшнее пуль. Ты лежишь в центре мира, который пытается тебя переварить, и никому нет дела до твоего маленького, гаснущего костра жизни. — Эй! — я попытался крикнуть, но получился лишь хриплый плевок. — Эй! Живой! Дождь забивал рот. Я начал замерзать по-настоящему. Это странное чувство: сначала тебе дико больно, а потом становится всё равно. Тепло, обманчивое и уютное, начинает разливаться по груди. Это конец. Организм сдается. — Пятьдесят третий! Отвечай, сука! — вдруг прорезался сквозь шум ливня голос в рации. Рация лежала под Ильей. Я, скуля от боли, превозмогая тошноту, пополз к нему. Каждый сантиметр — это вечность. Я чувствовал, как кости в бедре трутся друг о друга. Я вцепился в скользкий бронежилет друга, перевернул его.

— заорал Байкал, сбивая его с бруствера и увлекая за собой в воронку. Они упали на дно. Сверху сыпалась земля. Стрельба постепенно затихала — подошла наша «броня», оттесняя противника. Они лежали в воронке, тяжело дыша. Кабан смотрел в серое октябрьское небо. Руки дрожали. Автомат лежал рядом с открытым затвором. — Дядя Байкал… — тихо выдохнул он. — Чё? — Я, кажется… очки опять сломал. Байкал повернул голову. Посмотри на Кабана. На его развороченную разгрузку, на копоть на щеках, на дрожащие, но живые губы. А потом Байкал — этот суровый, непробиваемый сибирский мужик — вдруг расхохотался. Громко, на всю посадочную полосу, до слез. Он притянул Кабана к себе за плечо, крепко обнял и похлопал по спине с такой силой, что у того чуть дух не вышибло. — Очки он сломал… Инженер, блядь! Да ты знаешь, что ты сейчас сделал?! Ты ж нас всех вытащил! Ты ж настоящий… Настоящий Кабанище! Уже после, вечером, ребята шумели, пересказывали детали боя, смеялись, стряхивая с себя дневное напряжение. В углу сидел Тимофей. На его очках сияла вторая полоска синей изоленты, аккуратно намотанная пальцами Байкала. В руках Кабан держал кружку с горячим чаем, в который Байкал щедро налил сгущенки. — Короче, бойцы, — Байкал встал, поднял свою кружку и посмотрел на взвод. — Пишите в штаб: позывной «Кабан» аннулировать. Все затихли. Тимофей удивленно поднял глаза. — Отныне этот ботан — «Великий Вепрь», — сурово пробасил Байкал, но в его глазах плясали теплые, добрые искры. — А если кто с ним не согласен — пусть сначала попробует от него на бруствере увернуться. Мужики дружно загремели кружками, подшучивая и похлопывая Тимофея по плечам. Кабан улыбнулся. Было холодно, сыро, вздыхал тревожный осенний ветер, но здесь, рядом с этими суровыми и верными людьми, ему впервые в жизни было по-настоящему тепло. Он понял главное: война — это страшно. Но пока рядом есть те, кто прикроет тебе спину и намотает изоленту на твои очки — ты не просто выживешь. Ты победишь.

Потрепал по шлему своей пудовой ладонью и хмыкнул: — А ты не просто свинья, Кабан. Ты свинья с высшим образованием. Цены тебе нет. А через неделю был настоящий ад. Октябрь. Донбасский чернозем превратился в липкий пластилин, килограммами налипающий на берцы. На их позицию в посадке начался «накат». Сначала работала артиллерия. Земля вставала дыбом, деревья срезало, как бритвой, а воздух превратился в сплошной раскаленный гул. В блиндаже брызгала из щелей глина, сыпалась труха, а дизельный генератор кашлял черным дымом. Кабана колотило так, что зубы выбивали чечетку. Очки съехали на нос, пальцы вцепились в цевье автомата так, что побелели костяшки. В глазах был животный, первобытный ужас человека, который всегда думал, что смерть — это просто абстрактная категория из финала драматического фильма. — Кабан! Смотри на меня! — Байкал схватил его за щеки своими шершавыми тактическими перчатками, заставив смотреть прямо в глаза. — Смотри на меня, мамин сисадмин! Ты живой! Я живой! Слышишь? — Д-да… — Дыши! На счет пять — вдох, на счет пять — выдох! Работаем по науке! Мы с тобой в домике! Понял? — П-понял… И тут снаружи раздался страшный, металлический треск. Вход в блиндаж частично обвалился, а через секунду в лесополосу ворвалась пехота противника под прикрытием брони. В рации пробилось задыхающееся: «Байкал! На правом фланге двойка трехсотых! Зажимают!» — Сиди тут! — рябкнул Байкал, досылая патрон в ствол. — Я с вами! — внезапно даже для самого себя выкрикнул Кабан. — Куда ты, блядь, со своими писят килограммами?! — Вы сами говорили — держись за вас! Байкал на секунду замер, потом зло и гордо ухмыльнулся: — Ну пошли, зверь. Показывай клыки. Они выскочили в узкую траншею. Воздух плотный от пороховой гари, свист пуль над головой такой, будто вокруг летают миллионы злых шершней. Байкал работал спокойно, расчетливо, как плотник, вбивающий гвозди: короткая очередь, смещение, укрытие. Кабан подавал магазины, захлебываясь кашлем от дыма, и пытался следить за полем боя. И тут Кабан увидел это. Из-за подбитой БМП с фланга выходила группа — трое. Они целили прямо в затылок Байкалу, который прикрывал эвакуацию раненых товарищей из соседнего ячейкового укрытия. Байкал их не видел. Не мог видеть. В этот момент в голове у Тимофея-Кабана что-то переключилось. Все законы физики, страх, мышечная слабость, синяя изолента на очках — всё растворилось в одной-единственной чистой, раскаленной до бела мысли: Байкала не трогать! Тимофей не закричал. Он взревел. Взревел так, будто в его 60 килограммах действительно проснулся вековой вепрь из сибирской тайги. Он выскочил на бруствер, вскинул автомат и, не чувствуя отдачи, дал длинную, сочную очередь по кустам, срезая головного. Второго заставил уткнуться носом в грязь, а третьего просто оглушил гранатой, которую метнул с такой точностью, будто замерил траекторию штангенциркулем. — Пошли вон, суки! — орал ботан с высшим математическим, поливая посадочную полосу свинцом. — Здесь русские люди работают! Байкал обернулся, увидал эту картину и едва не задохнулся от изумления: тонкий, как жердь, Кабан стоять на бруствере, очки сдвинуты на лоб, лицо в копоти, и херачит из автомата с таким видом, будто он как минимум Терминатор, вернувшийся за своей одеждой. — Кабан, вниз, дурак!

❤️сли бы вы увидели Тимофея в сентябре двадцать второго, вы бы инстинктивно захотели угостить его пирожком и указать дорогу в ближайшую научную библиотеку. Двадцать четыре года. Шайба синей изоленты на дужке очков, рост метр семьдесят пять в прыжке, а вес... Ну, скажем так: если на Тимофея надевали бронежилет пятого класса, разгрузку и вешали «Калашников», земля под ним прогибалась, а сам он становился похож на перевернутую на спину божью коровку. До мобилизации Тим писал алгоритмы для обработки данных и искренне считал, что самая страшная вещь на свете — это синий экран смерти за пять минут до дедлайна. А потом был военкомат, автобус, полигон и, наконец, передовая. Позывной «Кабан» он получил на второй день. Не за свирепость. И не за клыки. При первом же учебном прилете минометной мины где-то в километре от их позиции Тимофей с испуганным писком «Ой, мамочки!» совершил такой отчаянный прыжок в грязь, что сломал два куста лещины, накрыл собой канистру с водой и зарылся носом в прелые листья на глубину полметра. Из блиндажа вышел Байкал. Байкалу было под сорок пять. Сухой, жилистый, с проседью в кустистых бровях и глазами цвета замерзшего сибирского озера. На нем боевая амуниция сидела как влитая, а от самого него вечно пахло табаком, дизелем и абсолютным, железобетонным спокойствием. Байкал молча посмотрел, как из грязи выковыривается худенькое недоразумение в заляпанных очках, сплюнул через зуб и сказал на весь лес: — Ну ни хрена себе свирепый зверь! Чистый кабан в камышах! Взвод лег от хохота. Позывной прилип намертво. — Так, Кабан, — Байкал подошел, за шиворот, как котенка, поставил Тимофея на ноги и заботливо вытер его очки краем своего флиса. — Слушай сюда. В этой жизни есть две новости. Первая: ты физически не создан для войны. Вторая: мне похуй, я из тебя человека сделаю. Держись за меня. Будешь делать всё, что я говорю. Понял? — По… понял, дядь Сёр… то есть, дядь Байкал, — заикаясь, выдохнул Тимофей. — Для тебя — дядя Байкал. Пошли, хряк инженерный, учить матчасть. И началась наука. Байкал таскал Кабана за собой повсюду, как кенгуру своего детеныша. Учил не просто выживать — чувствовать землю. — Слышишь? — Байкал приподнимал палец в заросшей дубраве. — Это не птичка поет. Это моторчик. ФПВ-дрон кружит. В землю вжимайся, как будто ты с ней в детстве из одной тарелки ел! — А… математически какова вероятность… — начинал Кабан. — Математически вероятность проебать голову — сто процентов, если сейчас же не ляжешь! — рычал Байкал, сбивая его с ног аккурат за секунду до того, как над лесополосой раздавался жужжащий свист. Но Тимофей был не просто обузой. В его интеллигентной голове блуждали гениальные тараканы. Когда во взводе накрылась система связи и «китайские» рации начали ловить сплошные помехи, Кабан достал из рюкзака какой-то паяльник, сопливые провода, разобрал три сгоревшие батарейки, за час скрутил какую-то адскую антенну из консервной банки и куска кабеля — и рации заговорили так чисто, будто комбат сидел в соседней комнате. Байкал тогда впервые посмотрел на него без иронии.