НатальяГромова

Что меня всегда изумляло в советской истории, это то, как людей заставили забывать вчерашний день. Газеты почти сразу же стали источником опасных сведений и имен. Энциклопедии невозможно было довести до последней буквы. Сколько по дороге расстрелянных редколлегий, а в статьях - "врагов народа". А поразительное издание "История Гражданской войны", я видела 1 том 1936 года. Он был почти мгновенно запрещён, зарезан и сохранился случайно. Вчерашний день - был уже прошлым. И оно было смертельно опасным. Нет ничего лживее, чем советские автобиографии. Эти анкетные данные. Родственники, пребывание на территориях, занятых белыми или фашистами. Жизни до 1917 года просто не было. Не существовало. Не раз натыкалась на то, что у самых отъявленных наших писателей типа Анатолия Софронова или Николая Вирты - отцы - расстрелянные священники. Они отрабатывали грех происхождения страстно, с огоньком.

(Продолжение) «В темноте мы ушли напрополую через лес и вышли к какой-то даче. Горело большое окно. — Чьё бы это могло быть окно? — гадали мы. — Федина, — решил переделкинец Эмик. По тропинке осторожно пробрались мимо окна и заглянули. За столом, обхватив голову руками, сидел в очках Пастернак — и бог его знает, что думал. Сон в руку! Вот и всё». Эта история не просто символична. Ведь Пастернак даже и не подозревал, что вокруг него кипят такие страсти. Только что, в нескольких шагах от него, люди кричали, ненавидели друг друга — и всё из-за него, с его именем на устах. Однако положительным итогом того вечера было то, что Вишневский отказался от мысли писать о Пастернаке. «Одной гадости в нашей критике будет меньше», — заключает Данин. Про всё это — в моей книге «Распад».

Повторю прошлогоднюю историю. Нынешних много, но писать не успеваю. А эта про Данина, пусть будет. У Даниила Данина была такая книга про его поколение называлась она «Бремя стыда». Хотя, казалось бы, за что было стыдиться самому Данину, храброму разведчику, критику, которого травили в космополитические времена, когда он вынужден был скрываться в геологической партии, чтобы не быть случайно арестованным? Однако давно замечено: стыд испытывают чаще приличные люди — за других, которые стыда не имеют. И потом уже несут это бремя за всё своё поколение. Но я хотела рассказать историю, которую он в своей немного хаотичной книге не рассказал. Она ведь по большей части посвящена теме: его поколение — и Пастернак. Кстати, его близкая подруга Мария Белкина потом написала — её поколение и предвоенная Цветаева. Но эту историю я ещё опубликую. Итак, был один замечательный и очень образный сюжет, который я нашла в письмах Данина к его другу. 15 июня 1947 года Даниил Данин, который тогда ещё публиковался в журнале «Знамя», вместе с женой Тусей Разумовской (редактором «Знамени») едет в Переделкино и вместе с боевым товарищем, писателем Эмкой Казакевичем, отправляется к главному редактору Всеволоду Вишневскому. Тут надо сказать, что Вишневский в это время люто ненавидел Пастернака (тот отказался поддерживать постановление об Ахматовой и Зощенко) и поэтому В. В. на страницах своего журнала всё время рвался его «разоблачить». Но сам написать внятный текст попросту не умел. Кроме того, у него была идея фикс, которую он твердил направо и налево: будто Пастернак перед «бегством» из Москвы 14 октября показывал его жене С. К. письма своего друга-фашиста, с которыми он никогда не расставался. В скобках заметим, что это были письма Рильке, о чём Вишневскому не раз говорили, но ему было всё равно — они же были написаны по-немецки. Итак, Данин описывает, как Вишневский тем летним днём требовал от него статью: «Мы выпили остатки чьей-то водки и сидели, трепались. Шеф вдруг сказал, что он перечитал всего Пастернака и понял ещё раз то, что понимал и раньше: Пастернак — подлец, который тридцать лет презирает всё и всех, и т. д., и т. п. Я начал очень вежливо возражать, говорил, что трагические судьбы настоящих художников “не разоблачаются” пустыми и прямолинейными “выводами”. Говорил ему, как Маяковский заставил, любя и ругаясь, написать П. “1905 год” и “Л. Ш.” И многое другое выкладывал довольно спокойно и слишком убедительно, чтобы это не задело В. В. И ещё прибавил, что статья против П. должна быть ударом не по морде, а железной, протянутой рукой». По доводам, которые Данин приводит Вишневскому, видна та «иезуитская» логика, суть которой в том, что большого художника нельзя отталкивать от партии и народа, а надо его «приручать». Эта логика надолго врастёт в дух и плоть лучших из лучших. И, наверное, такого рода слова, часто произносимые в то время, и заставили спустя годы назвать свою книгу о Пастернаке «Бремя стыда». Данин продолжает: «Короче говоря, всё пересказать я тебе не могу, но кончилось это задыханиями, истерическими криками, зубовным скрежетанием, взвизгиванием и такой чудовищной демагогией, что листья осыпались в лесу, где “заканчивался” этот глупый и ненужный спор. Эмик мудро молчал, только помогал мне цитировать Б. Л., а Туся исщипала мне всю руку...» Вишневский тоже оставил запись: «Были С. Разумовская, Данин и Казакевич. Побеседовали, пригласили к ужину. <...> Завязался спор с Даниным — о Пастернаке: он осторожно его защищал, цитировал, увлекаясь: “эти, мол, люди не могут сдвинуться со своих студенческих позиций. Ах, самобытное, честное...” Вот Маяковский подходил к нему как к другу. Спорил, заставлял писать “1905 год”, и что вышло? Пастернак в 1941 году, удирающий из Москвы и нащупывающий в кармане письма немецких друзей-поэтов, для меня всегда неприятен». Они смотрят на одно и то же событие — но как по-разному! А дальше — самое интересное. Будучи достаточно нетрезвыми, Данин и Казакевич в темноте, среди внутренних писательских дворов и калиточек, потерялись.

Для комментариев влезла в мемуары довольно-таки знакового персонажа. Разведчик Дмитрий Быстролетов. КГБ им до сих пор гордится. Таинственный красавец, прошлое его до сих пор засекречено. Двадцать лет лагерей, Сухановская тюрьма, проклятье палачам. Проклятие соввласти и отказ от пенсии КГБ перед своим уходом в 1974 году. Но интересен поворот его сознания и то, что человек отмечает для себя как важное событие. И видишь, что в пограничной ситуации человек все равно будет решать проблему зла и добра. Просто это всегда самое важное. Вот разговор Быстролетова с в камере с униженным евреем, когда наш герой предполагает "расколоться", то есть сломаться. "Часам к одиннадцати дня я, сам того не сознавая, стал подвигаться ближе и ближе к двери — незаметно для себя, случайно переходя от одной группы товарищей к другой. Проклятая дверь притягивала меня. Уже приближаясь к ней, я вдруг поймал на себе пристальный взгляд человека, равнодушно лежавшего в самом зловонном углу. Это был невзрачного вида маленький еврей, молчаливый, не принадлежавший к аристократии камеры: к параше загоняют самых незаметных и слабых, не умеющих постоять за себя. К тому же он говорил с противным местечковым произношением и отвратительно картавил, а после высылки за границу Троцкого и поворота курса сталинской политики на великий русский народ все столичные евреи сразу научились правильно говорить по-русски. — Ви таки можете здесь сесть! — негромко произнес человек у параши, и, странное дело, я действительно опустился рядом. Некоторое время мы молчали. — Ви член партии? — Нет. — Я слушал ваш рассказ. Как ви попали в разведке? — Как специалист и советский человек. — Какая это была работа? — Грязная. — И все? — Кровавая. — И все? — Героическая. Мы совершали подлости и жестокости во имя будущего. Вас, наверное, возмутил тон рассказа — я как будто бы горжусь сделанным. Что ж, не скрою да, горжусь! Не всякий мог бы выбраться живым из такого положения! Я сражался за Родину, и этим все сказано. Мы делали зло ради добра. Человек у параши обдумал мои слова. — Делали зло ради добра… — повторил он. — Раз ви понимаете, что делали зло, так я вам скажу: зло требует искупления. Ви уже поняли мине? — Нет. Человек повернулся ко мне и взял меня за руку. Его щеки медленно розовели. Я слегка отодвинулся. — Ви делали зло там, я таки делал зло здесь — первый поднимая руку, когда голосовал за осуждение врагов народа. Беспартийный разведчик и партийный инженер из Лесэкспорта — ми равны в вине: ми оба строили этот дом, его прекрасные комнаты и его вонючая уборная, куда нас посадили сейчас. Ми не можем ругать никого — ми сами, ви, я и миллионы честных советских людей, которые сидят сейчас по тюрьмам, — ми все виноваты. Теперь у нас два выхода — или наплевать себе в лицо и стать фашистами, или идти вперед по честной советской дороге до конца. Нам надо узнать, что есть в нашем доме, какой еще более страшный угол. Вам советуют сразу без борьбы клеветать на себя и поскорей выйти из этого места. Это подло, я вам это таки скажу. Давайте доберемся до Лефортовка и посмотрим, что они делают там. И Лефортовка ми с вами строили, она — часть нашего советского дома, и за нее ми отвечаем! Если нас оставят в живых, давайте пойдем в лагерь работать и зарабатывать себе искупление перед народ и новое понимание того, как надо жить и что делать. Ми таки будем дальше строить — как на воле! Ви мине поняли? Во имя зла, сделанного вами за рубежом, — не подходите к двери!"

Женя Беркович. 4 ноября. День Народного Единства. Четвёртого ноября две тысячи двадцать шестого года будет три с половиной года, Как я, по-ахматовски говоря, никак не могу оторваться от моего народа. Раньше-то мне казалось: я и сама народ, но оказалось, вроде, наоборот. Попала, как кура в ощип. Теперь у меня и народа общие вещи, и пища, и гнев, и кров. Общий забор с воротами и замком, общий горящий ров. Сверху сидит дракон. Говорящий. Он стережёт Закон. Он говорит: я знаю, что выгляжу дураком; голым, как правда; добрым, как дырокол; колоколом, долбящим ни по ком; чудищем, отдающим земной поклон смертным своим полкам, беспредметным своим войскам. Но вообще-то я стар, как Лаокоон, и сложновыдуман, как Лакан. Я испокон эпохи один на всех. Я вам и мама с папой, и царь, и Бог. Я вычищаю мусор и прочий жмых. Я выдаю по карточкам плач и смех. Я берегу от нечисти Сандармох. Я защищаю вас от себя самих. Я да прибуду на всякое место, во всякий час, где вы пребудете больше трёх. Бедный народ, паршивый мой, одичалый мой. Так и останетесь: муж в Крестах, голова в кустах. Если мы дома, как мы пойдём домой? Но утром такое небо над Костромой — Наше, как общий вдох. Выше, чем общий страх. 4.11.2026

Навстречу 7 ноября. Смех Ильича. Горький из дневников Чуковского: "Говорил я сегодня с Лениным по телефону по поводу декрета об ученых. Хохочет. Этот ч[елове]к всегда хохочет. Обещает устроить все, но спрашивает: «Что же это вас еще не взяли... Ведь вас (питерцев) собираются взять». Бухарин вспоминал: «В ночь разгона Учредительного собрания Владимир Ильич позвал меня к себе… Под утро Ильич попросил повторить что-то из рассказанного о разгоне Учредилки и вдруг рассмеялся. Смеялся он долго, повторял про себя слова рассказчика и всё смеялся, смеялся. Весело, заразительно, до слёз. Хохотал».

В 120-летие Даниила Андреева, надо вспомнить и его близких родственников, арестованных по делу романа "Странники ночи". Книгу о них, я надеюсь доделать уже в следующем году. Будет она называться "Гибель Добровского дома". Шурочка Доброва, она же жена поэта Александра Коваленского, была двоюродной сестрой Даниила Андреева. Он вывел ее в романе "Странники ночи", арестованном МГБ в 1947 году как главную героиню под именем Ирина Глинская. В доме Ирины Глинской происходили антисталинские встречи молодых людей - "странников ночи" 1937 года. Шурочку не арестовывали вслед за ее мужем Коваленским. Ее соседка рассказывала мне (ей было тогда 13 лет), что, когда пришли за Добровой, она закричала: "Что с моим мужем, что вы с ним сделали?" Соседка помнила как по радио играл концерт Рахманинова. Шурочку увели. Как выясняется теперь из тюремного романа Коваленского - следователи сказали ему на допросе, что жена попросилась сама, чтобы ее арестовали. Она хотела быть ближе к мужу. Они очень любили друг друга и не расставались до этого никогда. Собственно, роман написанный Коваленским после смерти Шурочки в тюремной больнице поселка Явас в Потьме, (кто там только не сидел), писался им, чтобы ее воскресить. Это роман об их любви на Лубянке и Лефортово - через тюремные стены. Он писал его для людей 60-х годов, но мы читаем его только сейчас. Им удастся увидеться в тюрьме в 1954 году. И в письме к Ольге Бессарабовой (Веселовской) она описывает как благодарна ей за халатик и платочек, который та ей прислала в лагерь, потому что она могла прийти к мужу на свидание - красивой! "Свидание было кратким, - пишет Шурочка, - но оно было важным для нас обоих. Несмотря на всю трагичность нашего положения, мне кажется, что оно было самым прекрасным из всех наших свиданий по своему внутреннему значению. Боже, как мы любили внешнюю сторону жизни, может быть, слишком любили! И теперь, когда вся позолота стерта, когда от нас осталась одно воспоминание, да и его почти нет, когда судьба бросила нас в разные стороны, когда так много надо было понять, уяснить, столько переоценить, мы оба и тут оказались на одном пути. Вот это и было так важно узнать нам обоим. Вы конечно и тут помогли мне. Когда он увидел меня в синем халатике, босоножках, хороших чулках, в белом вязаном платочке накинутом на плечи, то был ослеплен роскошью моего наряда, т.к. знал, что из дома я не взяла ничего, а ведь прошло с тех пор 7 лет!". Когда Шурочка умерла в тюремной больнице в 1956 году, сактированнный по болезни , Коваленский, вывез ее тело в Москву. Она и Коваленский похоронены вместе со своей семьей Добровых на Новодевичьем кладбище. Там же лежит и ее брат Даниил Андреев и его жена. Но Коваленские успели их простить.

Мысль, высказанная Сенекой, что в природе человека – ненавидеть того, кого оскорбил. Можно выразить эту мысль в более общих выражениях. Человек часто ненавидит того, кому причинил зло, и тем более злобствует, если зло причинено без повода и вины того, кто подвергся злой воле.

Из прежнего. Пересмотрели «Ты и я». Фильм 1971 года. Закат романтизма 60-х и начало отрезвления. Ничего хорошего больше не будет. Главный герой все время убегает. Вообще-то у него все хорошо. Он работает врачом при посольстве. С ним жена-красавица, которую играет Демидова... И вдруг герой внезапно возвращается на родину, но и оттуда бежит от всех на край света. Этому странному бегущему человеку, который не может никому толком объяснить мотивов своего бегства, противостоит его лучший друг, положительный и влюбленный в его жену (Юрий Визбор). Центральная сцена в цирке, когда герой Визбора хочет совершить нечто героическое на глазах своей возлюбленной, становится нелепой клоунадой, где он будет по-дурацки перебирать ногами в воздухе, повиснув на веревке над ареной. Все другие сцены, с Демидовой и Визбором кроме сцены в цирке, явно были не дописаны или не прописаны – актеры просто не знали, что им играть, но это абсолютно неважно, потому что история получилась про конец одного времени и начало другого. Разлом, в который и падает главный герой. Новый лишний человек из СССР. Это то, что потом так изящно было переделано в «Полеты во сне и наяву». Но тему эту открыли именно в начале 70-х два человека Шпаликов и Вампилов. Я с удивлением узнала, что они одновременно написали - Шпаликов наброски к сценарию «Ты и я», а Вампилов «Утиную охоту». Шпаликов все это написал – сначала оттепельное счастливое время, затем последовавший крах всех надежд. Он проводил свое время и ушел из жизни. В этом фильме есть странное предчувствие скорой гибели всех – от сценариста (Шпаликова), режиссера (Шепитько) и актера (Визбора). P.S. Поймала себя на том, что мне не так уж тяжело было заниматься и писать о 20-50 годах, и почему-то болезненно и тяжело о 70-80-х. Хотя я уже очень много помню и понимаю про это время. Странный эффект приближения объекта. Я помню как закончился тот бег - появлением на экране омертвевшего и закаменевшего героя, которого играл Олег Даль в фильме Анатолия Эфроса «В четверг и больше никогда». Помню, что вышла с фильма с чувством странной обречённости, от которого долго не могла избавиться. PPS. Не могу не добавить душераздирающий конец этой истории. Навели комментарии. Каждый раз думаю о переплетённости жизни, кино и литературы. Что тут на что влияет не всегда понятно. (Из Википедии) "Весной 1995 года исполнитель главной роли Леонид Дьячков (Петр) лежал в больнице из-за опухоли в мозге. В конце октября по телевидению было показано несколько старых фильмов с участием Дьячкова. Посмотрев их, актёр впал в депрессию. Вечером 24 октября Дьячков смотрел фильм «Ты и я», в котором его герой стоял на охоте перед выбором — жить или не жить. Утром 25 октября актёр шагнул вниз с балкона четвёртого этажа в доме № 7 по Измайловскому проспекту в Санкт-Петербурге. В предсмертной записке, оставленной на рабочем столе, Дьячков написал: «Пора…».

За месяц проехала полсвета. В Польше в Кракове общалась и с беженцами с Украины и Белоруси - опыт положительный. Встретила прекрасного Александра Федуту. Выступала в Ягеллонском университете, где уровень польских славистов ещё очень-очень высокий. В Варшаве выступала в новом гуманитарном клубе Антонины и Евгении -АЕ. Потом Париж, где мы не увидели ни одной манифестации, только заколоченные витрины магазинов. Там была очень хорошая встреча в ИМКЕ. Встречи с дорогими друзьями и короткое путешествие вглубь Франции. Завершилось для меня все в Палермо на конференции Независимого института философии, где бурно проходила совместная рефлексия по поводу текущих событий в жизни и науке. И везде и всюду меня сопровождал Евгений Шварц - открывающий новое в старом, утешающий и духоподьемный. На одном из выступлений подошла женщина и сказала: - напишите, о ком-нибудь ещё - такое же духоподьемное. - Где ж, в советской истории такого второго Шварца взять? Честно говоря, не нахожу. Поэтому для общей гармонии - следующая книжка будет страшноватая.

К "Возвращению имен" и возвращению похожих времен. См. Нашу книгу "Дело Бронникова" о кружках переводчиков и поэтов, учеников Михаила Лозинского. Они хотели только жить параллельно. Писать, разговаривать, встречаться.

К "Возвращению имен" Ариадна Эфрон после этапа. Надпись на обороте: "Привет с крайнего Севера от уборщицы Туруханской средней школы" Август 1949.

Неоднократно слышала от разных людей и в отдельных СМИ, фразу о том, что убивший Дракона, сам становится Драконом. Сразу скажу, что к Шварцу эта сомнительная формула не имеет никакого отношения. Но почему-то многие ссылаются именно на него. Скорее эта формула пошла от Фридриха Ницше из его книги "По ты сторону добра и зла" - «Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем». И в ней есть своя правда. Но вовсе не универсальная. В логике Шварца - своя. В первом варианте Дракона (неопубликованном), Ланцелот оставляя жителей города, говорит им о том, что дальше наступает время огромного внутреннего труда. Это не рецепты, это размышления и рассуждения о том, как выбраться из тупика. Но одно несомненно Дракон должен быть убит, а Бургомистр и Генрих должны сидеть в тюрьме. С а д о в н и к. Вы уходите от нас? Л а н ц е л о т. Конечно. Дракон убит. Те, что уснули — проснулись, а те, что умерли — воскресли. Теперь живите сами. С а д о в н и к. Как? Ш а р л е м а н ь. Прежде всего в каждом из вас надо будет убить Дракона. М а л ь ч и к. А нам будет больно? Л а н ц е л о т. Тебе нет. Г о р о ж а н е. А нам? Ш а р л е м а н ь. Вот тут придется повозиться. С а д о в н и к. Но пусть они будут терпеливы, господин Ланцелот. Скажите, чтобы они были терпеливы! Прививайте, господа, разводите костры — тепло помогает росту. Сорную траву удаляйте осторожно, чтобы не повредить здоровые корни. Ведь если вдуматься, то люди в сущности тоже, может быть, пожалуй, со всеми оговорками, заслуживают тщательного ухода. Скажите им это. Л а н ц е л о т. Хорошо друзья мои! (Подходит к окну.) Я пришел к Вам вдруг, как верная мысль вдруг приходит к человеку в беде, возник как отчаянная решимость вдруг возникает в измученной душе. Я пришел и вы поняли: пришла мера нашему долготерпению, вы решили: нет, так жить больше нельзя. Я сильный. Помог вам как мог. Изо всех сил. И вот Дракона больше нет и не будет, если вы меня не забудете. Прощайте, друзья мои. Я ухожу бродить по свету с моей невестой. Я влюблён. Я счастлив. И все вы после долгих забот и мучений будете счастливы очень счастливы, наконец.

Фрагмент из одного моего рассказа. Героине здесь 11 лет. "… Я стояла на балконе, нависающем над проспектом Калинина, а внизу растянулось многотысячное шествие, оно медленно двигалось, как поток старательных муравьев с красными и черными отметинами; гремели литавры, завывали духовые, били барабаны – траурные звуки возносились под самый балкон. Человеческое море уносило в небытие лафет с гробом маршала Климента Ворошилова. Такие пышные похороны я видела впервые. Но тема коммунистических похорон была мне хорошо знакома. На этом же сером каменном балконе в углу лежала оставшаяся от прошлых жильцов кипа отсыревших журналов «Огонек» за довоенные годы, от них исходил острый запах плесени и мокрой бумаги. Рассматривая их, я давно обратила внимание на большое количество фотографий с похорон вождей коммунистической партии. Из журнала в журнал одно и то же - Мавзолей, гирлянды цветов, скорбные толпы с застывшими лицами. Возможно, это была тематическая подборка, а, может, коммунистов и, правда, косил мор. И вдруг в моей голове ясно сложился сюжет будущей поэмы, название пришло сразу «Повесть о первом коммунисте». Я позвонила подруге, на следующий день мы принялись за работу. Мы уже давно делали рукописный альбом со стихами и рисунками. Занимались мы этим на уроках - раскладывали альбом на парте и украшали его новыми текстами и картинками. Мы с воодушевлением взялись за новый сюжет, нас не смущало ни то, что наша поэма была названа «повестью», ни то, что основные события разворачивались по ту сторону жизни главного героя. Итак, умирал вождь - кто-то вроде Ленина, но не Ленин (сюжет поэмы носил отвлеченный, аллегорический характер) и по заведенной традиции самые преданные коммунисты с женами и детьми должны были умереть вместе с ним - навсегда уйти в пещеру-мавзолей. Эта идея была почерпнута нами из книг про индейцев. Там рассказывалось, как в Перу и Эквадоре вместе с вождем хоронили его свиту – приближенных, слуг и рабов. В поэме мы несколько усложнили коллизии индейской традиции. Так, некоторые жены и дети, проявляя малодушие, сопротивлялись решению партии и отказывались идти вслед за мужьями. И тогда их заковывали в кандалы и отправляли в мавзолей силой. Мы выписывали сцены и подробности. Вот на коленях стоит мать с детьми и умоляет оставить им жизнь! А вот смелая и гордая девушка наперекор плачущим родителям уходит в общее погребение. Подруга подробно рисовала эти душераздирающие сцены, а я писала к ним большие стихотворные куски – то в рифму, то белым стихом".

Из прежнего. Думают, что Достоевский про большевиков угадал. Он и дальше угадал. Шигалевщина из "Бесов"- это уже ближе к нам, сегодняшним. "У него хорошо в тетради, — продолжал Верховенский, — у него шпионство. У него каждый член общества смотрит один за другим и обязан доносом. Каждый принадлежит всем, а все каждому. Все рабы и в рабстве равны. В крайних случаях клевета и убийство, а главное — равенство. Первым делом понижается уровень образования, наук и талантов. Высокий уровень наук к талантов доступен только высшим способностям, не надо высших способностей! Высшие способности всегда захватывали власть и были деспотами. Высшие способности не могут не быть деспотами и всегда развращали более, чем приносили пользы; их изгоняют или казнят". Ну, дальше общеизвестное, но будем повторять снова и снова, пока не дойдет до каждого. "Цицерону отрезывается язык, Копернику выкалывают глаза, Шекспир побивается каменьями ". Там и про уничтожение человечества, а жить должны остаться только избранные. Какой же это большевизм? Это уже явно, что-то из нового. Но Достоевского снова оградили скрепами, чтобы новые поколения от него шарахались как от прокаженного. Потому что прославлять можно, а читать - опасно.

+1

Вышло переиздание моей книги "Ноев Ковчег писателей,"

Из старых музейных записей. От 2014 года. Время от времени я вожу экскурсии по дому Пастернака. Попадаются удивительные типы. Однажды красивый бородатый человек привел двух дам. Я понимала, что он был преисполнен желания показать им - своего Пастернака. Я старалась вовремя умолкать, чтобы он мог повести рукой и сказать: «Вот видите, каков поэт!» Под конец, когда мы уже прощались, я спросила, так как он часто ссылался на воспоминания своего отца о разных писателях: «Ваш отец был писатель?» «Нет, что вы, - он широко улыбнулся, - это я - большой писатель! Смотрите мои романы в сети, их великое множество». Тетеньки закивали, подтверждая величие своего спутника. Так я познакомилась с большим писателем. Буквально через некоторое время пришла пара, муж и жена. Они внимательно слушали, правда, муж нервно ходил по комнате, пока я рассказывала. Потом он стал спрашивать, как раньше работали батареи, как открывались щеколды на окне, чем крепились занавески. Он щупал пальто поэта, просил открыть шкаф, чему я, конечно же, препятствовала. Он говорил: - «Поймите, мне же надо чувствовать поэта, чувствовать!».

Сегодня - 130 лет Евгению Львовичу Шварцу "Я никого не предал, не клеветал, даже в самые трудные годы выгораживал, как мог, попавших в беду. Но это значок второй степени и только. Это не подвиг. И, перебирая свою жизнь, ни на чем я не мог успокоиться и порадоваться. Бывали у меня годы (этот принадлежит к ним), когда несчастья преследовали меня. Бывали легкие – и только" *** ."Когда я писал автопортрет, то забыл добавить, что приобрел способность находить равновесие в промежутке между двумя толчками землетрясения, и греться у спичек, и с благодарностью вспоминать отсутствие тревоги как счастье."

Песнь о вечном возвращении Старые и больные декабристы после смерти гонителя своего и тирана в 1856 году году вернулись домой, чтобы дожить свои годы дома. Потом некоторые прекрасные люди дожили до смерти тирана в 1953 году. Они вернулись домой и встретились с теми, кто сидел по ту сторону колючей проволоки и крупно дрожал, ожидая развязки. Но они все-таки успели все вместе насладиться короткой оттепелью. Некоторые пожилые прекрасные люди (я их знала) дожили до 1991 года, до кажущейся смерти тирании. Они успели узнать, вспомнить, написать и порадоваться возвращению имен, судеб, книг. И теперь мы снова на годы застыли в ожидании новой даты, надежде дожить, порадоваться и встретить изгнанников и сидельцев. О, великое постоянство российской истории...