НатальяГромова

Повторю прошлогоднюю историю. Нынешних много, но писать не успеваю. А эта про Данина, пусть будет. У Даниила Данина была такая книга про его поколение называлась она «Бремя стыда». Хотя, казалось бы, за что было стыдиться самому Данину, храброму разведчику, критику, которого травили в космополитические времена, когда он вынужден был скрываться в геологической партии, чтобы не быть случайно арестованным? Однако давно замечено: стыд испытывают чаще приличные люди — за других, которые стыда не имеют. И потом уже несут это бремя за всё своё поколение. Но я хотела рассказать историю, которую он в своей немного хаотичной книге не рассказал. Она ведь по большей части посвящена теме: его поколение — и Пастернак. Кстати, его близкая подруга Мария Белкина потом написала — её поколение и предвоенная Цветаева. Но эту историю я ещё опубликую. Итак, был один замечательный и очень образный сюжет, который я нашла в письмах Данина к его другу. 15 июня 1947 года Даниил Данин, который тогда ещё публиковался в журнале «Знамя», вместе с женой Тусей Разумовской (редактором «Знамени») едет в Переделкино и вместе с боевым товарищем, писателем Эмкой Казакевичем, отправляется к главному редактору Всеволоду Вишневскому. Тут надо сказать, что Вишневский в это время люто ненавидел Пастернака (тот отказался поддерживать постановление об Ахматовой и Зощенко) и поэтому В. В. на страницах своего журнала всё время рвался его «разоблачить». Но сам написать внятный текст попросту не умел. Кроме того, у него была идея фикс, которую он твердил направо и налево: будто Пастернак перед «бегством» из Москвы 14 октября показывал его жене С. К. письма своего друга-фашиста, с которыми он никогда не расставался. В скобках заметим, что это были письма Рильке, о чём Вишневскому не раз говорили, но ему было всё равно — они же были написаны по-немецки. Итак, Данин описывает, как Вишневский тем летним днём требовал от него статью: «Мы выпили остатки чьей-то водки и сидели, трепались. Шеф вдруг сказал, что он перечитал всего Пастернака и понял ещё раз то, что понимал и раньше: Пастернак — подлец, который тридцать лет презирает всё и всех, и т. д., и т. п. Я начал очень вежливо возражать, говорил, что трагические судьбы настоящих художников “не разоблачаются” пустыми и прямолинейными “выводами”. Говорил ему, как Маяковский заставил, любя и ругаясь, написать П. “1905 год” и “Л. Ш.” И многое другое выкладывал довольно спокойно и слишком убедительно, чтобы это не задело В. В. И ещё прибавил, что статья против П. должна быть ударом не по морде, а железной, протянутой рукой». По доводам, которые Данин приводит Вишневскому, видна та «иезуитская» логика, суть которой в том, что большого художника нельзя отталкивать от партии и народа, а надо его «приручать». Эта логика надолго врастёт в дух и плоть лучших из лучших. И, наверное, такого рода слова, часто произносимые в то время, и заставили спустя годы назвать свою книгу о Пастернаке «Бремя стыда». Данин продолжает: «Короче говоря, всё пересказать я тебе не могу, но кончилось это задыханиями, истерическими криками, зубовным скрежетанием, взвизгиванием и такой чудовищной демагогией, что листья осыпались в лесу, где “заканчивался” этот глупый и ненужный спор. Эмик мудро молчал, только помогал мне цитировать Б. Л., а Туся исщипала мне всю руку...» Вишневский тоже оставил запись: «Были С. Разумовская, Данин и Казакевич. Побеседовали, пригласили к ужину. <...> Завязался спор с Даниным — о Пастернаке: он осторожно его защищал, цитировал, увлекаясь: “эти, мол, люди не могут сдвинуться со своих студенческих позиций. Ах, самобытное, честное...” Вот Маяковский подходил к нему как к другу. Спорил, заставлял писать “1905 год”, и что вышло? Пастернак в 1941 году, удирающий из Москвы и нащупывающий в кармане письма немецких друзей-поэтов, для меня всегда неприятен». Они смотрят на одно и то же событие — но как по-разному! А дальше — самое интересное. Будучи достаточно нетрезвыми, Данин и Казакевич в темноте, среди внутренних писательских дворов и калиточек, потерялись.