введение к отсутствующему

и уже XVIII-е письмо к дочери - - об Афинах и Спарте

добрые вести с книжных полей

о роли случая -

«учение» Толстого – это его смелость додумать то, что он думал «всегда» - по крайней мере со своих первых произведений – - будущее «учение» есть и в «Детстве» с «Отрочеством», и в «Севастопольских…», и в «Войне и мире» - - есть как убеждение и как ход мыслей – но там повсюду оно поставлено именно как мысли, как черта лица, как вопрос и недоумение – - то, что произойдёт с Толстым во 2-й половине 1870-х, откуда он явится Толстым-учителем – - это никак не перемена взгляда, а именно – - перед лицом «Арзамасского ужаса» - обретенная то ли смелость, то ли слабость – как посмотреть – - но невозможность дальше отводить то, во что веришь – и «во что верят все разумные люди» - ведь это именно набор общих мест, не случайно они не только не вызовут никакого удивления ни в «Детстве» и «Отрочестве», ни в «Войне и мире», не говоря уж об «Анне Карениной», но и по сей день спокойно принимаются и разделяются теми, кто не принимает «учения» - - так вот, это невозможность дальше полагать это лишь как «мнение», мысли – и думать одно, жить иначе, говорить нечто между ними двумя – - вообще-то – принцип здравого смысла, но ведь он зачастую противоположен мудрости – - а мудрость не всегда отличима от неразумия – ведь последнее и есть в обычном понимании противоречие со здравым смыслом – - а мало что столь похоже на здравый смысл, как ровно он же, но доведенный до упора – то есть до своей противоположности

читая черновики Толстого к «Войне и миру» - бросилось в глаза двойное движение: - во-первых, начинает Толстой как раз с привычного, стремясь «мотивированно» вводить новых персонажей – так, исходно, Верещагин представлен как знакомый Пьеру, знакомый через масонов – да к тому же ему в придачу дан ещё один «зачитавшийся», пробывший в жёлтом доме – - так, решившись остаться в Москве и убить Наполеона, «число Зверя», Пьер случайно близ Грузин встречает бывшую «служанку» княжон – наложницу отца, в которую он некогда, ещё совсем по молодости, влюбился – где-то 14 лет тому назад, стало быть в 1797-98 гг. – не понимая ещё характера её отношений к отцу и её положения в доме, где она была вроде бы в услужении у княжен, но решительно ничего не делала – - а, поняв, пытался настоять, чтобы отец дал ей свободу – за что был бит отцом – - и далее кратко её история, в разных вариантах черновых рукописей рознящаяся – но в итоге она оказывается сейчас замужем за стариком-чиновником, сильно пьющим, полной хозяйкой небольшого домика – - их случайная встреча, когда Пьер блуждает на извозчике и не знает, что ему делать – даёт повод к отступлению – и - и в итоге Пьер находит приют в её доме – - появляющиеся новые лица обрастают связями в прошлом – вполне «вальтер-скоттовскими», поводом для рассказа о ещё одном эпизоде из прошлого героя – - но нет, чем дальше идёт работа Толстого, тем больше появляющиеся лица – мелькающие, привлекающие внимание – остаются именно встретившимися, здесь и сейчас – - их прошлое видно из них самих, того, как они говорят и действуют – и мы знаем их только в моменте, вынырнувших из своей жизни, чтобы жить дальше, там, где больше романист о них ничего не говорит – или же повстречаться лишь в своей последний момент – - а, во-вторых, напротив, главный круг действующих лиц – «история семейная» - оказывается все более узкой, лица одного тесного круга – которые в конце концов оказываются ещё ближе – - и роман откроется вечером у Анны Павловны Шерер, где будет и Элен, заезжающая за отцом, чтобы с ним отправиться на праздник к послу – где совершить неприличие бурного спора и негодных сейчас к обороту мнений Пьер, где старая Друбецкая нагонит князя Василия, чтобы попросить его за Бориса, чтобы того определили в гвардию – единственное, ради чего она явится на этот вечер – и т.д. – - добрая половина всех основных лиц романа уже дана, в первых нескольких главах – а остальные появятся следом, в «московских» главах – Ростовы – и по смоленской дороге, когда Андрей заедет в Лысые Горы, оставить жену и попрощаться с отцом – - и, как говорил сам Толстой – ему нужен был офицер, что погибнет при Аустерлице, но просто так вводить офицера, сделав его центральным лицом повествования о первой битве [ведь здесь изначально будет задуман диптих – и нужно, замечу попутно, тем самым ещё и второе лицо, для симметрии – на Бородинском поле, каковым окажется Пьер] – негоже, и он сделает его братом княжны Марии – - мир станет тесным и огромным – целая жизнь, от рождений до смертей, в веренице и с тем, что случается между этим – - мир главных персонажей, к которым прикован взор – но лишь потому, что рассказ о них – а другие обладают автономией в том числе и потому, что могут сами стать героями других рассказов, но – сейчас не о них, здесь они встречаются, как цепляется за них взгляд, и исчезают, едва лишь он обратится на иное – без всякой гарантии, но с возможностью новой встречи – - нет нужды сплачивать мир искусственно – это как раз делает его хрупким, подчёркивает иллюзию – как нет нужды отдельно рассказывать «истории прошлого», ведь каждый несет свое прошлое с собой, оно – в моменте, здесь и сейчас, а не в каком-то отступлении, которое безжизненно как энциклопедическая справка

«Правда в системе внутренних ценностей занимает очень важное место – это основополагающий аспект. Правда не в том смысле личная, что «у каждого своя», а в том, что это – обязательное условие личности. Без внутренней правды личности не получается» Линию размышлений о правде (у нас в Зарядье открылась и работает выставка, приходите!) продолжает философ, участник предвыставочного семинара Дарья Дорохина. Поддерживая тезис и говоря о поиске правды в искусстве, отмечу донимающий парадокс: кажется, что неправдивым высказыванием искусство быть не может, потому что искусство — это в принципе не высказывание (частично тему затрагивал Андрей Александрович Тесля). Если что-то можно выразить и донести на словах, то нет никакой необходимости делать это через искусство. Соотв., глядя на произведение искусства, мы имеем дело не с «высказыванием на тему», а с самой «темой», с той самой заложенной внутрь ценностью. Практически в чистом виде. Следовательно, как ни странно, художественная правда абсолютна. Вместе с тем мы со всей очевидностью понимаем, что она относительна, одни вещи заходят одним, другие другим, и какой-то всесокрушающей образности обнаружить пока не удалось, иначе она бы давно стала естественным стандартом. Но если искусство на нас не срабатывает, мы не считываем его как правду, но и понимаем, что ложью оно тоже быть не может, то в этом разговоре должны возникнуть какие-то другие категории. В поиске которых и о правде важно не забыть.

и, кстати, что бы потом Толстой ни бормотал – - «Война и мир» ультра-националистический роман, «кровь и почва», где разница поведения – это и разница того, кто откуда, кто на какой земле вырос, Muttersprache – - очень немецкая, сказать по-существу, вещь – - как и понятно – весь пропитанный немцеедством, а как иначе… - - ведь трудно найти большего ненавистника Германии, чем Герцен – ни один из анти-немецких пассажей которого не вызвал негативного отклика у Толстого – - люди, несущие немецкую рамку, отстаивающие свое, радикально противостоящие – и потому прирождённые враги – - в отличие от того же Лескова, смотрящего на немца/Толстого со смесью ужаса и восхищения…

"Люди прошлого отвечают на свои вопросы. Это не означает, что нет смысла разговаривать с ними, но нужно иметь мужество формулировать собственные вопросы". Вот уже 35 лет мы пытаемся прочесть и осознать написанное Бердяевым, Леонтьевым, Ильиным и другими дореволюционными мыслителями. Но научились ли их понимать? Философ Андрей Тесля — о волнах интереса к русской религиозной философии, о том, какие темы в изучении русской мысли до сих пор ждут исследователя, и почему на свои вопросы нам предстоит отвечать самим. 🌐 Читать на сайте Подписывайтесь на СТОЛ в Telegram

поговорили на s-t-o-l'е о славянофилах, о том, как их изучали в разные времена, о волнах интереса - - и о многом попутно - - кажется, получилось интересно

- У России есть только два союзника — её армия и флот. - Сказал Александр III и поехал слушать "Марсельезу".

📚Дом китобоя приглашает в среду, 4 ноября, на лекцию Андрея Тесли «Война и мир». Встреча пройдёт в рамках цикла «Толстой. Шесть этюдов». «Война и мир» - один из самых известных романов мировой литературы, в одном ряду с «Дон Кихотом», «Воспитанием чувств» и «Ярмаркой тщеславия». Он стал возвращением Толстого в литературу – и той книгой, что росла от десятилетия к десятилетию, становясь одним из важнейших философских текстов XIX века. О сложной истории этого романа, о сложности отношения самого Толстого к его «философским главам» и почему в конце концов они остались в составе «Войны и мира», мы и поговорим на предстоящей лекции. О романе, который сам составил целую эпоху в жизни Толстого, и при этом – счастливейшую. Автор - Андрей Тесля, к.филос.н., доцент Института гуманитарных и социальных наук БФУ им. И. Канта. Начало в 18.30. 16+ Вход - 300 р. Билеты - на сайте музея. 📍Дом китобоя, пр-т Мира 9.

нектстати, но - - многие, решительно негодующие на приключения голливудского кастинга, вполне приемлют кастинг "Войны и мира" Бондарчука... - - ну да, "небольшого роста весьма красивый молодой человек с определенными и сухими чертами" - вылитый Тихонов, а медведь-Пьер - ни дать, ни взять - сам Бондарчук-père

Парадокс: Афины сильно нетипичны для Греции, но именно Афины выражают Грецию. Философ Андрей Тесля в новом письме к дочери разбирает, как рождалась уникальная культура, размышляет, что считать типичным, и почему свободным невозможно быть в одиночку. 🌐 Читать на сайте Подписывайтесь на СТОЛ в Telegram

фланируя

очередное письмо к дочери - - на сей раз о Греции и о классике

Возвращение на Итаку на книжном фестивале «Непрерывность» 🗓 7 ноября, 17:00 📌 Башня, Горького, 116 Идея фестиваля — пройти вместе с книгой ее путь. В субботу говорим о том, через чьи руки проходит текст, чтобы попасть в итоге к нам — читателям. На этой встрече обсудим, что происходит с книгой сквозь время. История Одиссея — с нами всегда. С каждым из нас — ведь большинству из нас трудно вспомнить, когда мы впервые услышали рассказы о хитроумном муже, о Пенелопе, ткущей и распускающей саван, предназначенный Лаэрту, о Циклопе и о спутниках Одиссея, обращённых в свиней… Но не только каждому из нас трудно это припомнить — истории, которые окружают нас с тех самых времён, как пробуждается сознание, сопровождают и всю историю нашей культуры. И если наш мир начинается с Греции, то не очень сильным преувеличением будет сказать, что сама Греция начинается с «Илиады» и «Одиссеи». Но у книг есть своя судьба, а история есть одновременно постоянно пересказываемое. И вот об этом — об истории истории Одиссея, о том, как читали и размышляли, фантазировали и примеряли её на себя век за веком, — и пойдёт наш разговор. Лектор — Андрей Тесля, кандидат философских наук, доцент-исследователь БФУ им. И. Канта, историк русской философии и русской общественной мысли. А после лекции предлагаем обратить внимание на изданную у изд-ва «Носорог» «Одиссею» в новом переводе! Регистрация

из черновых редакций 3-го тома «Войны и мира» - - «Всё были хорошие генералы и люди, и рука бы не поднялась рассказывать их пляски и интриги, но досадно, что сами они все писали державинским слогом о любви к отечеству и царю и т.п. вздор, а в сущности, думали преимущественно о обеде и ленточке, синенький, красненькой. Стремление это человеческое, и его осуждать нельзя, но так и говорить надо, а то это вводит в заблуждение юные поколения, с недоумением и отчаяние глядящие на слабости, которые они находят в своей душе, тогда [как] в Плутархе и отечественной истории видят только героев» (т. 14: 155 - 156).

а история с объявлением в розыск Бастракова – точнее, история с реакцией на это эмигрантской и примкнувшей к ней внутриэмигрантской общественности – - весьма грустна – - ведь история именно что универсальная, про государство как бездушную машину, формуляры и показатели – - и что прошедший добровольцем затем записан в мобилизованные и проч. – - и вроде бы как раз тем самым эмигрантам должна быть внятна, внутренне понятна – что государство – именно машина, механизм, нет возможности вызывать к смыслам, есть возможность сделать только извне ее, попытаться создать внешний импульс, позволяющий изменить способ действия – - переводя на человеческий: «опомниться» - если бы было кому опоминаться, но никакого «кого» там нет – - и здесь именно увидеть общность – как жернова европейской бюрократии, формуляры авиакомпании и проч. – реагируют на паспорт неправильной страны, совершенно безразличные к убеждениям и обстоятельствам – - как объявление в розыск от МВД РФ может обернуться проблемами совершенно неожиданным образом, поскольку система, поскольку Интерпол – - но нет, здесь злорадство, что противник попал в тяжкую ситуацию, остается надеяться – не безысходную – - а не увидеть общность, что здесь – государство, система, которая жрёт тебя или проходит мимо ровно от того, что она не друг и не враг – она вообще не хищник, а автомат, апеллировать к ней – безнадежно, есть лишь возможность воззвать к чему, что вне её – - а в ней – лишь система правил, да человеческий фактор – едва ли не равный ошибке, по счастью – нередко, и столь же нередко и счастливо – благо... - - как и мечта, что можно выбрать "правильное" государство, из тех, что не жрёт - нет, оно не жрёт лишь до тех пор, пока нет нужды - - это и есть правильное, а так - вся эта механика человечиной живет, поскольку своей жизни не имеет

то, о чем не часто сейчас говорят в случае со студентами – - но что на самом деле очень важно – поскольку начинают об этом говорить позже, и это порождает поздние обиды, человеческие разочарования, которые надобно было бы пережить в университете – а не нести в дальнейшую жизнь, к тому времени уже хоть отчасти приняв и смирившись – - это то, что далеко не все берётся усердием и прилежанием, и мастерство в одном – не обязательно переходит в другое – - вот вновь и вновь вижу замечательных студентов, без всяких оговорок, которые умеют многое – но не могут, буквально не даётся – схватывать целое – - которые расчленяют предмет и в этом многообразном расчленении видят, по существу, итог – дальше простраивая массу внешних связей, но они так и остаются внешними, таблицы соответствий, сочетание одного с другим – - а перед ними – другой автор, тот, который не обозревает многообразие, привлекаясь то к одному, то к другому, а все смотрит через одно, у него одно свербит – он вновь и вновь к этому возвращается, даже тогда, когда не хочет – - он так устроен – - и здесь самое простое, базовое – опознать, что это – буквально «не твое», есть много сюжетов и тем, где важен тот способ рассмотрения, что органичен тебе, но чему нужно бы научиться – пусть в университете – так это еще и опознать границу, что здесь твои способы понимать заканчиваются – - это нужно оставить, пусть даже внутри себя и решив, подобно лафонтеновской лисице, но научиться обходить, избирая сюжеты по себе – - но это требует рода слома, опознания границы, болезненного обычно – - и современный университет здесь как раз, при всей своей жесткости, формальности – именно благодаря ей – податлив, принимая это как добрую попытку, неудачную, но добротную в устремлении, лишь примененную к неадекватному материалу – - и если и отсекает гештальтиков, штурмующих коллекции, построенные методом энциклопедии, то здесь обычно внутреннего сопротивления нехватает – - а потом недоумение и вопросы: отчего ж не так, вроде бы все именно по канону, а здесь и там кривятся…

сейчас потихоньку читаю черновики к «Войне и миру» - и любопытно наблюдать, как Толстой работает над романной техникой – - в одном из вариантов рассуждения о смысле командования, о том, как действуют войска и проч. отступление из 3-й части он вкладывает в уста князю Андрею, беседующему перед Бородинской битвой с Пьером – - как мы все знаем, затем – это исчезнет, он уберёт вложные, авторские речи, что произносят герои – - отведя им место авторско-безличного, божественного голоса – - а героям останется страдать и надеяться посреди всего, герой у Толстого зрелого – тот, у кого нет финальной позиции, он – не просто герой, а человек, то есть в движении, неопределён конечно по отношению к самому себе – - у него есть мысли, переживания, мечты – нет истины, уже хотя бы от того, что он сам – во времени, и даже если сейчас, в мгновении, он совпал с общим – то совпадение лишь случайно, он и сам не знает, удержится ли в нем, даже если знает, что это – истина