Сердитый пряник Козуляев

И опять про роль мемов в современной культуре и необходимости для переводчика их знать. ФСБ, ЦБ, кто следующий? 👇🏻👇🏻👇🏻

ИИ НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО ДОЛЖЕН ПИСАТЬ ВАШИ НОВОСТИ. ДОСТАТОЧНО, ЧТОБЫ ОН ЗАБРАЛ У ВАС ЧИТАТЕЛЯ Все спорят, напишет ли ИИ статью вместо журналиста. Возможно, и напишет. Да и уже пишет. Но у медиа есть угроза значительно более неприятная. Вы написали материал. Нашли факты, позвонили людям, проверили, заплатили журналисту, редактору и фотографу. Потом поисковая система прочитала вашу работу и выдала пользователю готовый сжатый отчет. Пользователь его получил и к вам не пришёл. Всё. Продукт произвели вы, а взаимодействие с аудиторией получил посредник. Нейросетевой ответ разрывает связь между источником информации и потребителем, лишая редакцию перехода, данных и монетизации. И это куда интереснее дискуссии о том, будет ли робот писать заметки. Потому что речь идёт уже не о замене журналиста, а о переделе маршрута внимания. Ценность создаёте вы, а пользователь взаимодействует не с вами. Для любого медиа модель страшная: источник в ней постепенно превращается в бесплатного поставщика сырья.

У РЕБЁНКА НЕ «КЛИПОВОЕ МЫШЛЕНИЕ». ВЫ ПРОСТО ДЕСЯТЬ ЛЕТ ТРЕНИРОВАЛИ ЕГО СМОТРЕТЬ ПО 15 СЕКУНД Почему человек не способен посмотреть длинный фильм? Потому что поколение такое? Мозг испортился? TikTok виноват? Да все проще. Внимание тренируется тем, на что мы его регулярно направляем. Если среда годами выдаёт мгновенный хук, пятнадцать секунд, свайп, ещё стимул, ещё свайп, хоп-хоп-хоп,то способность выдерживать медленную форму сама собой не зародится. Длинное внимание развивается нагрузкой, как мышца. Гунявым морализаторством оно не развивается. Говорить подростку «вот мы в твоём возрасте читали большие книги» совершенно бессмысленно. Прекрасно, что читали. А вы что сделали, чтобы он научился? Начать с доступного ЕМУ или ЕЙ, а не вам. Смотреть вместе. Давать контекст. Обсуждать героя. Потом увеличивать сложность. Возвращаться. Сравнивать. Не требовать на первом в жизни просмотре Бергмана эмоциональной реакции человека, который смотрит Бергмана двадцать лет. И уж точно не причитать с первого просмотра - "да что за ужас ты смотришь!" И не делать такое лицо, будто вас в ж...нет, короче, будто вы едите кашу с песком. Насмотренность - это накопленный опыт. Длинное внимание тоже навык. Именно из-за лживой зауми говорящих выражение «современный зритель не способен смотреть длинное» меня раздражает. Способен. Просто алгоритмические платформы очень хорошо тренируют один вид внимания, а культурные институты с какого-то перепугу решили, что второй тренировать не нужно.

КТО ЗАКАЗАЛ «МРАЧНУЮ ХТОНЬ»? Есть жанр российского фестивального кино, который многие узнают ещё до первых титров. Грязь, снег, облупленная стена, алкоголизм, надежды нет, счастье подозрительно. И если в кадре появилась собака, ей, скорее всего, тоже скоро будет плохо. Часть этой эстетики поддерживалась международной фестивальной конъюнктурой, от российского фильма ждали определённого образа России, и авторы научились его поставлять. Сводить всё к «западному заказу» нельзя, потому что были и реальные социальные темы, и собственные интересы авторов, и внутренняя художественная мода. Но сам механизм существует. Любая система отбора обучает правилам отбора тех, кого она отбирает. Если определённый тип фильма берут, награждают, приглашают и обсуждают постанывающие критики обоего пола, то через некоторое время появляются новые фильмы, прекрасно знающие правила входа. Касается это далеко не только фестивалей. Конъюнктуру формируют платформы, фонды, телеканалы, алгоритмы. Главный вопрос для автора здесь один: я снимаю это потому, что мне действительно необходимо это сказать, или потому, что уже знаю, кому понравится такой образ моей страны? Конъюнктура начинается не тогда, когда вам что-то запретили. Она начинается тогда, когда вы научились заранее угадывать, за что вас похвалят.

Киберпанк, блять... Роботы начнут разгонять митинги в Китае. Гуманоидов Fuxi обучат патрулированию, распознаванию подозрительных людей и действиям при массовых беспорядках. Разработкой занимается государственный оборонный концерн NORINCO.

Итак, одна медаль. С одной стороны: перевод, который учат как механику, хотя механику уже делает машина. С другой: русский язык, который консервируют в нечитаемом «письменном» виде, хотя читать его никто не может. Причина общая. Язык воспринимают как систему правил, а не как инструмент воздействия на живого человека. Зрителя, читателя, слушателя. Что делать, конкретно: 1) Ставить в центр обучения переводу не язык, а результат: реакцию зрителя. Смеётся, плачет, понимает, досматривает. 2) Учить человеческой части профессии: созданию, адаптации, продвижению. Той, что ИИ пока делает плохо. 3) Писать учебники живым языком. Хотя бы проверять каждое предложение вопросом: «А вы так скажете вслух?» 4) Перестать путать научность с нечитаемостью. 5) Пускать на конференции практиков. Не в качестве экзотики, а как основных докладчиков. Да, им некогда было делать докторские и собирать профессорские погоны, но тему языка, редактуры, перевода, создания контента они чаще всего знают лучше академического филологического и языкового генералитета. Замшелость не порок. Это просто мох или плесень. Они растут там, где давно ничего не двигалось.

ДИАГНОЗ КУЛЬТУРНОЙ ИНФРАСТРУКТУРЕ У российского интеллектуала всегда есть в запасе очень удобная позиция: публика просто не готова. Народ, мол, не тот. Не готов народ. Произносишь и немедленно чувствуешь себя чуть лучше этой публики. Но насмотренность-то не выдаётся при рождении в пафосном роддоме, она формируется. Человек, всю жизнь смотревший один тип повествования, вполне может не распознавать ваш медленный ритм, открытую драматургию, визуальную метафору, наблюдательное документальное кино и, наконец, ваш неочевидный монтаж. Дело не в уме, дело в отсутствии библиотеки паттернов. Киноклубы для того и придумывались. Фильм, короткое введение, просмотр, обсуждение, спор, контекст, следующий фильм. На четвёртом балете понимаешь, что балет классная штука, но сначала тебя должны привязать к стулу и показать первые три. С культурой у нас вообще выходит странно. Футболу учат, музыке учат, языку учат, а вкус обязан завестись как тараканы - самостоятельно. Он не заводится. Зритель тоже нуждается в образовании. И если институции двадцать лет его не выращивали, то презрительный вопрос «а чой-та они у вас не смотрят Тарковского» адресован явно не по адресу.

Рано, рано мне еще...

Я и салат

Слово «канцелярит» Чуковский придумал больше шестидесяти лет назад. Диагноз поставлен, описан, разобран на примерах. Казалось бы, лечи. Не лечим. Размножаем. Потому что канцелярит удобен. Он позволяет писать, не думая. «Осуществляется работа по» можно приставить к чему угодно. Он позволяет не отвечать: безличная конструкция не называет виноватого. Он создаёт ощущение важности там, где важного нет. И он заразен. Из учебника в диссертацию. Из диссертации в методичку. Из методички в голову студента. Из головы студента в субтитры, дубляж, закадр. Каждый раз, когда зритель морщится от «я осуществлю звонок», где-то на кафедре кто-то поставил «отлично» за «соблюдение норм письменной речи». Канцелярит не болезнь языка. Это болезнь мышления, которую язык честно показывает.

Работаем и общаемся с коллегами и заказчиками на выставке AccessAbilities Expo 2026.

РЕГИОНАЛЬНОМУ КИНО, ВОЗМОЖНО, НУЖЕН НЕ ЕЩЁ ОДИН ФЕСТИВАЛЬ. А МАЛЕНЬКИЙ МЕСТНЫЙ ПРОКАТЧИК Мы привыкли строить кино сверху. Сняли фильм в регионе, значит, дальше обязательно нужны Москва, федеральный прокат, крупная платформа и столичный фестиваль. А если попробовать наоборот? Фильм из Якутии сначала смотрит Якутия. Из Перми - Пермь. Из Бурятии - Бурятия. Потом соседние территории, потом дальше. Локальному кино нужны маленькие региональные прокатные структуры, которые знают собственную аудиторию и умеют превращать показ в событие. Нужна система "самоката". Потому что региональный рынок это не уменьшенная копия Москвы. Он держится на других вещах: узнавание места, свои герои, локальная гордость, школа, газета, сообщество, личный визит режиссёра, разговор после фильма и фраза «это снято у нас». У Голливуда есть глобальные звёзды. У локального фильма есть другое преимущество: зритель узнаёт в нём собственную жизнь. Но мы почему-то каждый раз сначала пытаемся доказать федеральному прокатчику, что региональное кино достойно существования. Может быть, разумнее сначала построить зрителя там, где у кино уже есть естественная эмоциональная фора? Иногда один хороший местный прокатчик полезнее для экосистемы, чем десятый фестиваль с прекрасным фуршетом.

🎂 Сладкоежки, держите себя в руках Один день из жизни креативного кондитера, где съедобно всё. Кот Шрёдингера😺 | Мы в MAX 🇷🇺

Залип

Книжная эпоха воспитывала несуетность мысли. Неспешное чтение, длинная фраза, линейное мышление. Медиакультура дала другой набор: лаконизм, клиповость, болтовню, хайп и самопрезентацию. Это антитеза книжной культуры. И она победила по всем показателям, которые сегодня что-то значат: охват, время внимания, влияние. Можно сколько угодно оплакивать сей разврат. Но ноосферу заменила инфосфера, и обратно её никто не вернёт. Вопрос не в том, хорошо это или плохо. Вопрос в том, кто научит работать на этом поле на уровне, который раньше давала книга. Пока эту задачу никто даже не поставил, на поле работают те, кто громче кричит и лучше хайпанет. А приличные люди говорят "Нет, янитакая!" Где у нас учат писать для экрана так же серьёзно, как учили писать для бумаги?

Воскресное

ВЫ ВЫИГРАЛИ ФЕСТИВАЛЬ. ПОЗДРАВЛЯЮ. ТЕПЕРЬ ОСТАЛОСЬ САМОЕ ТРУДНОЕ: ЧТОБЫ ФИЛЬМ КТО-НИБУДЬ ПОСМОТРЕЛ В кино существует очень удобная иллюзия успеха. Веночек на постере, потом ещё один, «Лучший документальный фильм», «Специальный приз жюри», международный фестиваль, фотографии с красной дорожки. Всё прекрасно, шампанское было хорошим, тарталетки так себе, но остался один вопрос: сколько людей-то увидели фильм? Фестивальная история может быть великолепной, но культурную жизнь картины она не создаёт автоматически. Фестиваль решает собственные задачи: отбор, профессиональная легитимация, новые имена, престиж, контакты. Зритель живёт в другом мире, и ему нужны сеанс, платформа, телевидение, событие, рекомендация, нормальный трейлер, внятная аннотация. А иногда ещё и человек, который объяснит, зачем это вообще смотреть. Поэтому фраза «наш фильм очень успешный, он был на тридцати семи фестивалях» пока ничего не сообщает о том, существует ли этот фильм в культуре. Кино может собрать двадцать наград и умереть в архиве. А может не получить ни одной и стать частью жизни людей. У фильмов франшизы «Рэмбо» нет престижных кинонаград вроде «Оскара» (была лишь одна номинация за звук у второй части), но они завоевали несколько небольших побед на премиях вроде National Film & TV Awards (у пятой части) и немецкой Jupiter Award, а также собрали внушительную «коллекцию» антипремий «Золотая малина» от кинокритиков за худший фильм года. Это разные KPI. Фестивальный приз доказывает, что вас заметили отборщики. Зрительский успех доказывает, что фильм вышел из профессионального аквариума.

В Концепции государственной языковой политики 2024 года чёрным по белому написано: государственной программы по сохранению, изучению и развитию языков нет. Нет финансирования исследований. Нет подготовки специалистов. Перечитайте ещё раз. Это не оппозиционный блогер написал. Это констатация на правительственном уровне. Казалось бы, после такого признания должен последовать план. Его нет. Есть законы о рекламе, о СМИ, о защите детей. Есть запреты. Изучения нет. Потому что исследования этой темы в нашем научном сообществе - это какой-то харам. Тот, что занимается ими, моментально исключается из числа интеллигентных людей с хорошими лицами. Язык, на котором живут миллионы людей, регулируется тем, что запрещено, а не тем, что известно. Это как лечить пациента по списку противопоказаний, не поставив диагноз. Сколько ещё документов должно признать проблему, чтобы её начали решать ученые? Когда чиновники понимают беду раньше самоназванных ученых - это уже мракобесие. Но не чиновное. А цеховое.

ДОЛЖНО ЛИ ГОСУДАРСТВО ФИНАНСИРОВАТЬ ФИЛЬМ ДЛЯ МАМЫ, ПАПЫ И ДВАДЦАТИ ЗНАКОМЫХ РЕЖИССЁРА? Вот здесь и начинается самая неприятная часть разговора об авторском кино. Режиссёр говорит: я художник, я высказываюсь. Прекрасно. А кому? Это неважно. Замнем. Для всех. "Ну вы понели" Нет, иногда важно. Не "понели" и не замнем. Особенно если кино снимается на общественные деньги. Взгляд режиссёра сохранять нужно, но фильм должен существовать не только для мамы, папы и двадцати дружбанов и подруг. И тут обычно начинается вопль: вы хотите превратить искусство в маркетинг! Не хочу. Я хочу вернуть искусству вторую половину коммуникации. Есть автор, есть высказывание, а есть человек, которому оно адресовано. Целевая аудитория не отменяет свободу художника. Она отменяет его право делать вид, что отсутствие зрителя само по себе признак глубины. Ноль зрителей - прям офигенная глубина. Снимать экспериментальное кино можно для пяти тысяч человек, можно для пятисот, можно вообще для профессиональной фестивальной аудитории. Но понимать это надо честно и не путать «я сознательно выбрал маленькую аудиторию» с «я понятия не имею, кому это нужно, а требование назвать зрителя оскорбляет мой талант». Вопрос «для кого?» искусства не убивает. Иногда он впервые заставляет автора понять, что именно он пытается сказать.

Вчера я был в дороге. Но 16 октября - для моей семьи день особый. В этот день в 1941 году могла перестать существовать Москва, и утром этого дня началась эвакуация детей из Москвы. Моя мама и мой дядя, ее брат, потерялись в толпе на Шоссе Энтузиастов и убежали домой в Перово. За ними прибежала и бабушка. А потом было уже поздно уходить. Шоссе Энтузиастов - единственная свободная магистраль, которую еще не заблокировали немцы - было забито повозками, машинами и пешеходами. Вокзалы оцепили войска. Через центральные площади Москвы гнали гурты скота. Над городом поднялся дым: в учреждениях жгли архивы. На всех подъездах сняли и уничтожили списки жильцов. Это был страшный день. В тот день, когда линия фронта проходила всего в 19 километрах от Кремля, когда дивизия НКВД вступила в бой с передовыми немецкими разведывательными частями в районе станции метро "Динамо", город внезапно узнал, что власть его покидает. И это открытие оказалось страшнее немецких танков. В один день рухнули все привычные опоры: закрылись заводы, встало метро, исчезли милиционеры, и по улицам пошли толпы людей, охваченных одним желанием - спасаться. Но смогли. Выстояли. Выжили.