Строка и строй В русском языке «строка» и «строй» – слова одного корня. И стихотворение, и боевое подразделение держатся на одном законе: каждое слово, каждый человек на своём месте. Выпадет одно – рассыплется ритм. Рассыплется ритм – дело не сделать. Служебные документы точно фиксируют даты, приказы, штатную численность. Но они не передают того, что чувствует группа за секунду до команды, когда несколько человек дышат как один. Это чувство живёт в другом жанре. Наверное, поэтому люди войны так часто берутся за стихи. Их писали у костров Отечественной, на перевалах Афганистана, в казармах после возвращения с Кавказа. Писали не ради славы – ради того, чтобы удержать в словах то, что не удержишь в рапорте. Солдатская строка редко бывает изящной, зато всегда честной. В ней нет лишнего, как нет лишнего в снаряжении перед выходом. Эти строки написаны о времени, которое многие из нас помнят не по учебникам. О пути от разрозненных сил к единому Центру. Кто прошёл девяностые, услышит в них своё, а кто пришёл позже – поймёт, на каком фундаменте стоит сегодняшняя служба. Годовщину Центра специального назначения хочется отметить не только языком истории, но и голосом. Стихи, как и команды, рассчитаны на то, чтобы их слышали. Глазами их можно прочесть, но по-настоящему они звучат только вслух – с паузами, с дыханием, с той интонацией, которую не передать на бумаге. С днём рождения, ЦСН ФСБ России. И спасибо всем, кто держит строй.
Филатов life
Неанонимный канал Алексея Филатова / Общество, безопасность, спецназ, творчество...
-
-
Закалка В «Альфу» приходят после долгого решения. Его вынашивают годами, к нему готовятся, проверяют его – и себя вместе с ним. Случайных людей здесь нет. Готовыми героями сюда тоже никто не приходит. Каждый приносит свой груз: страхи, старые обиды, то, что тянется ещё из детства. Служба год за годом заставляет с этим грузом разбираться. Она закаляет, меняет человека и порой помогает ему справиться с тем, что он носил в себе всю жизнь. «Стыд» – четвёртая серия мини-сериала «Настоящие. Живые. Свои». Её герой – офицер спецназа из моей книги «неВойна». У него есть реальный прототип. Стыд – чувство тихое. Страх кричит, боль обжигает, а стыд поселяется внутри и годами ждёт своего часа. Актёр проживает это так, что слова почти не нужны: всё читается по лицу, по паузам, по тому, как меняется голос. А там, где словам и вовсе нет места, на экран выходит образная анимация. С чем уходит стыд – смотрите сами. В финале звучит «Сердце Альфы». Эту песню многие успели полюбить задолго до сериала, а здесь она обретает ещё один смысл. Историю целиком можно прочитать в «неВойне».
-
Двадцать восемь лет, о которых нельзя рассказать всё Восьмого октября 1998 года в системе ФСБ появился Центр специального назначения. Сегодня ему двадцать восемь. Большая часть его истории до сих пор не рассказана – и в этом, пожалуй, главный показатель её качества. К концу девяностых «Альфа» и «Вымпел» прошли через всё, что может выпасть элите в смутное время: переподчинения, чужие вывески, нищенское жалованье, уход лучших в коммерцию. После осени 1993-го «Вымпел» передали в МВД под именем «Вега» – из 660 офицеров туда перешли меньше полусотни. Буденновск показал цену разобщённости: мужества у бойцов хватало, единой воли наверху – нет. Идея собрать подразделения под одним штабом казалась очевидной, но далась непросто: «Альфа» дорожила самостоятельностью, заработанной десятилетиями службы. Решение приняли – и время подтвердило его правоту. «Вега» вернула себе прежнее имя, а Центр получил то, чего не было ни у кого по отдельности: собственный штаб, транспорт, техническое обеспечение, учебную базу. Весной 1999-го появилась третья опора – Служба специальных операций, будущее Управление «С». А летом – Дагестан, Ботлих, Новолакское. Боевое крещение совпало с началом войны, вернувшей стране целостность. Дальше были «Норд-Ост» и Беслан, где погибли десять офицеров Центра – самые тяжёлые потери «Альфы» и «Вымпела» за одну операцию. Они закрывали детей собой, и это не метафора. Были ликвидации Масхадова и Саида Бурятского. Каждая такая операция требовала того, чего прежде не хватало: за часы перебросить силы, работать по единым стандартам, понимать друг друга с полуслова. Главное, впрочем, осталось за кадром. За каждым скупым «предотвращено» в ведомственной сводке – чей-то вокзал, школа, концертный зал, где ничего не случилось. О несостоявшихся трагедиях не снимают фильмов. Их просто не замечают – и в этом высшая оценка профессии. Цена такой работы – годы подготовки, которую никто не видит. Стрельба, штурм зданий и транспорта, переговоры с террористами, тактическая медицина, психология. Боец спецназа госбезопасности сегодня – не столько человек с оружием, сколько человек, который точно знает, когда оружие применять нельзя. Сегодня угроза сменила облик. Террористу больше не нужны борода и автомат: его вербуют через мессенджер, взрывчатку оставляют в тайнике, заказчик сидит за сотни километров, а исполнитель порой и сам не понимает, на кого работает. Против такого противника одиночный героизм бессилен. Нужны аналитика, техника, подготовка и общая воля – то есть система. Именно для этого ЦСН и задумывался. Растопыренные пальцы ломаются от первого удара, сжатый кулак держит любой удар. С днём рождения, Центр. Крепости тем, кто служит, и вечная память тем, кто не вернулся.
-
Ватные ноги Страх живёт в теле. Голову можно уговорить, голос – удержать, лицо – собрать. А ноги всё равно становятся ватными, по спине ползёт холод, и на какое-то время тело перестаёт быть твоим. «Страх» – третья серия нашего мини-сериала «Настоящие. Живые. Свои». Она о человеке, который знает это лучше многих. Врач. Белый халат вместо бронежилета, операционный стол вместо укрытия. Несколько суток рядом с теми, кто принёс с собой смерть. Он мог уйти. Из страха. Но вернулся – испугавшись, что без него не справятся. Иногда под словом «долг» тоже прячется страх: страх оказаться не на своём месте. Его способ прост и неудобен: злиться и работать. Соображать и делать. Тем, кто замирает, везёт, только если рядом есть кто-то, кто соображает и делает. Тяжелее пуль в этой истории оказывается ожидание. Густое, вязкое, без ответа на вопрос, когда и чем всё закончится. И ещё – чужой страх. Выстоять перед ним порой труднее, чем перед своим. Свет и тень в этой серии говорят громче слов. Тень – то, чего боишься. На свету – то, что делаешь вопреки. А дальше остаётся одно: переставлять непослушные ноги. Шаг за шагом. Смотрите «Страх». Эта история – основана на реальных событий и в ней нет ни слова выдумки. Хотя в кадре актер... Тем, кто захочет узнать эту историю глубже, советую мою книгу «Будённовский рубеж».
-
Чужие стихи на спичечном коробке Вчера мы показали первый эпизод сериала «Настоящие. Живые. Свои.», и я, признаюсь, не ожидал такого отклика. Особенно от сослуживцев и коллег. Принято считать, что в спецназе служат суровые, немногословные мужики. Так и есть. Только эти суровые мужики писали мне о том, что заметит не всякий критик: как актёр держит паузу, как работает его взгляд, как режиссёр выстроила свет и тень. Кто-то отдельно говорил о тексте монолога. Твёрдая рука и тонкий слух, как выяснилось, прекрасно уживаются в одном человеке. Сегодня – серия «Нежность». Она как раз об этом. Снайпер умеет ждать. Часами лежать без движения. Ползти два часа ради десяти метров. Не выдать себя ни звуком, ни вздохом. Но где-то у него хранится спичечный коробок с номером телефона. Кассета с чужими песнями. Стихи, переписанные от руки, – потому что собственные слова кажутся слишком неуклюжими для того, что хочется сказать. А ещё в этой истории есть тишина. Сначала пустая, злая, такая, в которой нечем дышать. И однажды в ней появляется ритм. Мы постарались это передать. Что происходит с человеком между этими двумя тишинами – смотрите сами. Без оружия, без громких слов. Свет, тень и голос мужчины, который решился произнести слово, совсем непривычное для его профессии. Нежность. Тем, кто захочет погрузится в эту историю глубже, советую мою книгу «Люди А». Там, в одной из глав, она рассказана целиком. #сериал #нежность #стихи #стихиолюбви #спецназ #фсб #снайпер #спецназроссии #офицерыроссии #русскоекино #основанонареальныхсобытиях #группаальфа #люди_а #настоящиеживыесвои #алексейфилатов
-
Праздничный костюм полковника Савельева Сегодня мы начинаем показывать мини-сериал «Настоящие. Живые. Свои.» – пять историй о людях «Альфы», снятых без оружия и без погон. Новая серия – каждый день. И первая называется «Выбор». Декабрь 1997 года, Москва, посольство Швеции. В машине у ворот – дважды судимый Сергей Кобяков и захваченный им шведский дипломат. В руке террориста граната, требования – три миллиона долларов и самолёт. Штурм исключён: слишком тесно, слишком близко друг к другу сидят двое. К машине подходит человек в праздничном костюме. Слегка заикается, говорит мягко, представляется сотрудником МИДа. Ничто в нём не выдаёт полковника из легендарной первой тридцатки «Альфы». Это Анатолий Николаевич Савельев – четверть века в подразделении, дважды Афганистан. Он говорит с Кобяковым тихо и долго. А потом предлагает простую вещь: отпусти иностранца, возьми меня. Заложник выходит из машины. Савельев садится на его место. Домой он уже не вернётся. Он погибнет двадцатого декабря – в профессиональный праздник людей нашей службы. Посмертно ему присвоят звание Героя России. Эта серия – о смерти. Но смерть в этой истории стала следствием. Главным был выбор, который человек сделал, пока ещё мог выбирать. В кадре двое – Савельев и его противник. Один держит гранату, второй держит разговор. Между ними – свет и тень. И рассуждения о смерти, неожиданно спокойные. Для людей этой профессии она давно перестала быть чем-то запредельным. Скорее погрешностью, исходом, о котором знаешь заранее – и всё равно идёшь. Почти никакого внешнего действия. Всё напряжение – в паузах, взглядах, недосказанных фразах. Зритель знает, чем закончится эта история, и всё равно до последней минуты ждёт другого финала. Савельев читал людей быстро и точно. Умел говорить с ними так, что в самую страшную минуту они начинали слушать. Редкий дар, и цена у него особая: тот, кто умеет договориться, всегда оказывается ближе всех к опасности. Можем ли мы выбирать на самом деле – или лишь принимаем то, что уже выбрано за нас? Об этом песня в финале серии. Готового ответа в ней нет. Есть то, на что можно опереться. Смотрите «Выбор». Помните полковника Савельева.
-
Домашнее задание на всю жизнь В детстве учитель кажется человеком, который существует только от первого звонка до последнего. Его невозможно представить в очереди за хлебом, на кухне, с собственными детьми и собственной усталостью. Он – часть школы, как доска, мел и журнал с оценками. Понимание приходит позже. Иногда через двадцать лет, иногда через сорок. Когда сам садишься проверять уроки у сына или дочери и вдруг замечаешь, сколько терпения требует одна-единственная дробь. Когда строчка, вызубренная когда-то из-под палки, в трудную минуту держит крепче любой умной книги. Когда требовательность, которую считал придиркой, оказывается твоим позвоночником. Педагогика – самая недооценённая из стратегических профессий. Сражения выигрывают армии, договоры подписывают дипломаты, но страну в конечном счёте собирает человек с классным журналом под мышкой. Любая система безопасности начинается не с периметра, а с того, что человеку объяснили в десять лет про честь и чужую боль. Именно за партой решается, кем вырастет мальчишка: тем, кто держит слово, или тем, кто ищет лазейку. Учитель закладывает то, что потом не выдадут ни на одном складе, – совесть, ответственность, умение думать своей головой. И делает это при нагрузке, которую мало кто выдержал бы дольше недели, под нескончаемым потоком отчётов, проверок и родительских чатов. Учителя не ждут оваций. Они просто приходят к первому уроку. Каждый день, год за годом. Сегодняшние стихи – негромкое признание тем, кто когда-то возился с нами, упрямыми, рассеянными и уверенными, что всё это нам никогда не пригодится. Пригодилось. Всё до последней формулы. Посвящаю его всем учителям: тем, кто сегодня стоит у доски, и тем, кого уже нет рядом, но чьи уроки продолжаются в нас. Позвоните своему учителю. Если уже некому позвонить – вспомните его по имени. Это тоже благодарность. С Днём учителя!
-
Обратная сторона Звезды Раненый десантник лежал на простреливаемом пятачке у Дома Советов. Чужой парень, которого Геннадий Сергеев видел впервые в жизни. Можно было переждать. Он вышел из бронемашины. Четвёртое октября девяносто третьего. Москва стреляла сама в себя. «Альфа» получила приказ штурмовать горящее здание и не стала проливать кровь – пошла к осаждённым на переговоры. Кому-то такой исход был не нужен. Снайпер бил не из Белого дома: смерть офицера должна была озлобить Группу и толкнуть её на бойню. Не толкнула. Ценой стала жизнь Гены. Ему было двадцать девять. Москвич, спортрота в Коврове, «Вымпел», затем «Альфа». В сентябре поступил в академию. Через три дня после гибели вышел указ: Герой России, первый в Группе. Посмертно. О подвигах принято говорить торжественно. Но у каждой Звезды есть обратная сторона, о которой не пишут в наградных листах. Она остаётся дома. В квартире, где больше не звонит его телефон. В вещах, которые не поднимается рука убрать. В ребёнке, которому однажды придётся рассказывать, каким был отец. В друзьях, которые приходят помочь и прячут глаза, потому что живы. Мои стихи, которые читает Елена Сергеева, вдова Гены, – оттуда, с обратной стороны. Голос женщины, которой выпало стать сильной после него. Без громких слов – только боль, память и тихая упрямая гордость. «Человек узнаётся по делу». Его дело уместилось в несколько метров набережной и одну чужую жизнь, которую он не бросил. Этого достаточно, чтобы помнить. И через тридцать три года – тоже.
-
#Люди_А Часы остановились в 14.20 Четвёртого октября исполняется тридцать три года с того дня, когда на Красной Пресне остановились наручные часы младшего лейтенанта Геннадия Сергеева. Стрелки замерли на 14.20. Через двое суток часы привезли вдове – вместе с обручальным кольцом. Два небольших предмета, в которые уместилась вся жизнь двадцатидевятилетнего офицера. Москва той осенью воевала сама с собой. Танки били прямой наводкой по Дому Советов, и в этом угаре решалось, прольётся ли большая кровь. Группа «А» оказалась на самом острие этого выбора. * * * Он был сыном фронтовика. Отец, гвардии старший сержант Николай Семёнович, четырежды горел в танке, закончил войну в Берлине, а потом работал в литейном цеху «Серпа и Молота». Мать, Агриппина Дмитриевна, – в рентгенлаборатории НИИ графита. Люди простые и прямые, из тех, на ком держалась страна. Сын вырос им под стать: метр восемьдесят пять, спортивная рота в Коврове, служба в «пятнадцатом главке», отвечавшем за подземную Москву. Потом «Вымпел». Но ему хотелось настоящего дела – и в январе 1992 года он пришёл в «Альфу». Объяснял просто: здесь мужики постоянно в реальной работе, не вылезают из командировок. Каждое утро, в любую погоду, ровно в семь – пробежка в лесу, турник, растяжка. Осенью 1993-го поступил в Академию. Тему сочинения выбрал характерную: «Всякий человек по делу узнаётся». * * * В воскресенье, третьего октября, Геннадий был в отпуске. Семья гуляла в Измайловском парке, пятилетний Сашка бросал в озеро камушки. Потом – телевизор, новости, сборы. Старая кожанка, тёплый свитер, кроссовки. «Давай попрощаемся». И уже на пороге: «Если меня убьют, все мои вещи отдашь сыну». Он трижды возвращался – то за документами, то за ключами. Наутро позвонил жене: «Вечером на улицу не выходите, к окнам не подходите». Это были последние слова, которые она от него услышала. * * * Командиры «Альфы» искали выход между жёстким приказом и людьми в здании парламента, которые не были ни бандитами, ни террористами. Решили начать с разведки. Геннадий первым шагнул из строя. За Белым домом очередь срезала солдата. Сергеев и старший офицер Юрий Торшин подхватили раненого и потащили из-под огня. Метров через пятнадцать Гена опустился на колени. Пуля вошла слева, под бронежилет. «Юрий Николаевич, меня зацепило…» Попросил сделать укол. Торшин вколол промедол, потом второй. Вместе с подоспевшими солдатами дотащил товарища до БМП, довёз до карет скорой помощи – и спросил, в какой госпиталь его повезут. Ответ был коротким: в морг. Лена услышала в новостях «один ранен, один убит» и до ночи уговаривала себя, что муж задерживается на задании. На следующий день в дверь позвонили его сослуживцы. В глаза не смотрели и повторяли только одно слово: «Крепись». Командир Группы «А» Геннадий Зайцев был убеждён: стреляли не из Дома Советов. Расчёт читался легко – гибель товарища должна была превратить подразделение в карающий таран. Расчёт не сработал. Офицеры «Альфы» вошли в здание и договорились о сдаче под гарантии безопасности. Приказ был выполнен – по-своему, без крови. Цена этого «по-своему» – жизнь Гены Сергеева. * * * Указом от седьмого октября 1993 года младший лейтенант Сергеев стал Героем России – первым в подразделении. Генерал Зайцев добивался этого через глухую стену, и довод у него был человеческий: погибшему всё равно, а вдове с маленьким сыном – нет. Восьмого октября его похоронили на Николо-Архангельском кладбище. Тогда никто не мог представить, что с этой могилы начнётся Мемориал спецназа, где со временем лягут лучшие сотрудники «Альфы» и «Вымпела». Свой дневник Елена Сергеева закончила словами, обращёнными к мужу: «Для сына станешь примером». С 2011 года его имя носит военно-патриотический клуб московской кадетской школы. А тема того несостоявшегося сочинения так и осталась главной строкой его биографии. Всякий человек по делу узнаётся. Геннадий Сергеев узнан – навсегда.
-
Последний сеанс Сегодня ранним утром в Москве умер Анатолий Михайлович Кашпировский. Ему было восемьдесят семь. Сердце остановилось внезапно, без долгой болезни и прощаний. Мы были знакомы. Когда я работал над «Будённовским рубежом», разговоров с ним было много – долгих, подробных, местами непростых. Эта книга собиралась из сотен голосов: бывших заложников и врачей больницы, бойцов спецподразделений, чиновников и тех, кто принимал решения в Москве, – среди них Сергей Степашин, возглавлявший тогда ФСК, – и даже одного из басаевцев, отбывшего свой срок. Голос Кашпировского в этом хоре звучит отчётливо и узнаваемо. Июнь девяносто пятого. Шесть суток, больше полутора тысяч заложников, сто двадцать девять погибших. Депутат Госдумы Кашпировский приехал в Будённовск и после неудачного штурма вошёл в захваченную больницу. Он провёл рядом с Басаевым долгие часы, а ночью вышел оттуда вместе с группой отпущенных людей. Потом не раз рассказывал, что дал главарю «установку». Оценивать его роль сегодня я не стану. Всё, что удалось установить по документам и свидетельствам, есть в книге – желающие прочтут и сделают выводы сами. Бесспорно другое: Кашпировский – это эпоха. Осенью восемьдесят девятого, когда страна ещё называлась Советским Союзом, но уже шла трещинами, Центральное телевидение отдавало ему вечерний эфир сразу после программы «Время». Миллионы людей садились перед экранами, ставили рядом банки с водой и тюбики с кремом, ждали, когда рассосутся рубцы и отступят болезни. Кто-то клялся, что помогло. Кто-то засыпал. Кто-то просто смотрел – потому что смотрели все. Мало кто помнит, что начинал он вовсе не со сцены: выпускник Винницкого мединститута, четверть века проработал психотерапевтом в обычной психиатрической больнице. Потом был телемост Киев – Тбилиси, по которому шла операция без наркоза, и работа со сборной СССР по тяжёлой атлетике. После – стадионы, гастроли по всему миру, депутатский мандат, громкие споры с коллегами по «цеху», уголовное дело и оправдательный приговор. А в последние годы – прямые эфиры в интернете, где он говорил тем же ровным голосом и так же смотрел прямо в камеру. О природе этого феномена можно спорить бесконечно. Но точнее всего его объясняет время. Огромная страна теряла опоры – идеологию, уклад, уверенность в завтрашнем дне, – и человек, который спокойно и твёрдо говорил с экрана, что всё будет хорошо, оказался нужнее многих министров. Он не создал этот запрос на чудо. Он его угадал – и в этом смысле был очень точным диагностом своей эпохи. Его можно было не любить, высмеивать, разоблачать. Не знать его было невозможно. Вместе с ним уходит ещё одна фигура из тех лет, когда телевизор был окном, в которое разом смотрела вся страна, – а оттуда на неё смотрел один человек. Сеанс окончен. Светлая память. Соболезнования близким.
-
Между стрелками на карте В сводках – направления и населённые пункты, в репортажах – дроны и карты со стрелками. А между стрелками идёт человек с вещмешком и проходит всё это ногами. Метр за метром. Можно сколько угодно рассуждать о войнах будущего. Но история упряма: от Суворова до наших дней землю считают своей лишь тогда, когда на неё ступил солдат. У пехоты самая будничная из военных работ – и самая тяжёлая. Красивых жестов в ней немного: дорога, усталость, плечо товарища. И одно правило: дойти – и вернуться. Сегодня хочу напомнит свою песню «Пехота». Включите её обычным осенним вечером – и вспомните тех, кто сейчас в пути. Сыновей, мужей, отцов. Тех, чьё короткое «я в порядке» ждут, не выпуская телефон из рук. Пусть у каждой дороги будет обратный путь – к родному порогу.
-
Земля, отмеренная шагами У пехотинца своя география. Её масштаб – шаг, её единица измерения – усталость. Каждый километр на этой карте пройден ногами и оплачен промокшей одеждой, натёртыми плечами, короткой ночью у бруствера. Первого октября 1550 года Иван Грозный издал приговор об «избранной тысяче» – с него принято отсчитывать историю постоянного русского войска. За четыре с половиной века стрельцов сменили гренадеры, гренадеров – стрелки, стрелков – мотострелки. Менялись мундиры, оружие, уставы. Одно оставалось неизменным: последнее слово в любом сражении говорит человек, стоящий на земле. Сегодня над полем боя кружат дроны, связь идёт через спутники, огонь наводят по цифровым картам. А занять высоту, удержать перекрёсток, вынести раненого из-под обстрела по-прежнему может только солдат. Пехота не любит громких слов. Её праздник – горячая еда, письмо из дома и минута, когда можно пересчитать своих и убедиться, что все на месте. Низкий поклон всем, кто служил и служит в сухопутных войсках. Тем, кто сейчас в пути, – дороги, которая приведёт домой. С праздником, братья!
-
Новая песня – «Право на правду» Несмотря на серьёзное название, песня ироничная. И клип к ней, снятый в той же анимационной стилистике, что и прошлогодняя «Анонимочка»: узнаваемый почерк, только теперь другая тема и другая интонация. Песня – про то, как трудно сегодня отличить настоящее от подделки. Про экраны, которые говорят уверенно, но не всегда правду. Про лица, которые меняются быстрее, чем успеваешь к ним привыкнуть. И про то, что у каждого остаётся простое, но важное право – знать, где настоящее, а где нет. Клип снят как анимация – сознательно, без претензии на документальность. Такой выбор позволяет говорить о сложных вещах легче, с иронией, не теряя при этом смысла. Герои узнаваемы не портретно, а по типажу. Уверен, зритель сам достроит образы. В основе – простая мысль: ложь почти всегда упакована красиво. У неё хороший свет, уверенный голос, отработанная мимика. А правда чаще звучит тише и выглядит скромнее – поэтому её не сразу замечают. Работа над клипом шла несколько месяцев: от текста песни – к сценарию, от сценария – к раскадровке, от раскадровки – к финальной анимации. Отдельное спасибо моей творческой команде, которая помогла превратить метафоры песни в зрительные образы – иногда это оказывается сложнее, чем написать сам текст. Премьера сегодня. Буду рад, если песня и клип найдут отклик – не только как музыкальное высказывание, но и как повод задуматься: что в потоке информации вокруг нас настоящее, а что – красиво упакованная подмена.
-
Трещина в допуске Рейс FZ1073 из Дубая в Тель-Авив. Утро, крейсерская высота, обычная работа. Второй пилот достаёт нож и бьёт командира. Лайнер за полминуты проваливается почти на четыре километра, транспондер выдаёт код 7500 – незаконное вмешательство. Раненый командир последним усилием открывает дверь кабины, пассажиры врываются внутрь и вяжут нападавшего зарядными кабелями. Штурвал берёт один из двух запасных пилотов, оказавшихся на борту почти случайно, – из-за правил о рабочем времени экипажа. Самолёт садится в саудовском Табуке. Сто семьдесят четыре человека живы. Мотив ещё предстоит установить. Израильская сторона говорит о теракте, следствие проверяет и радикализацию, и надломленную психику. Но для разговора о безопасности мотив вторичен. Важнее другое: угроза сидела в кресле, куда её допустила сама система. * * * Мы много говорим сегодня о вербовке. Подросток за несколько тысяч рублей поджигает релейный шкаф. Пенсионерка, напуганная звонком «из службы безопасности», идёт с бутылкой бензина к чужой машине. Из этих историй складывается удобная картина: вербуют слабых. Наивных, одиноких, нуждающихся. А значит, человек, прошедший отбор, медкомиссии, тренажёры и тысячи часов налёта, в группу риска не входит. Опасное заблуждение. Вербовщик, идеолог или собственный внутренний распад ищут трещину, а она есть у каждого: долги, развод, одиночество на контракте в чужой стране, обида на начальство, идеи, найденные ночью в сети. Многолетняя подготовка защищает от отказа двигателя и сдвига ветра. От того, что происходит в голове между рейсами, она бессильна. Схема одна и та же: найти уязвимость, дать смысл или пригрозить, отрезать от своих, подвести к действию. Разница между подростком и пилотом – только в цене. Первый может сжечь шкаф. Второй держит в руках двести жизней. Чем выше допуск, тем ценнее человек для того, кто сумеет его сломать, и тем страшнее последствия. * * * Авиация знает это давно. В 1999 году американские следователи пришли к выводу, что лайнер EgyptAir в Атлантику направил сменный второй пилот; египетская сторона с этим так и не согласилась. В 2013-м командир мозамбикского рейса LAM, оставшись в кабине один, повёл самолёт к земле над Намибией. В 2015-м второй пилот Germanwings, скрывавший от работодателя тяжёлое расстройство, запер командира снаружи и разбил машину об Альпы. Вербовщика не было ни в одном из этих случаев. Но в каждом был человек с допуском, внутри которого что-то сломалось, и никто вовремя этого не увидел. Здесь кроется парадокс, знакомый далеко за пределами авиации. Там, где слабость стоит лицензии и карьеры, её учатся прятать. Чем жёстче отбор, тем глубже уходят проблемы. Система, построенная на безупречности, воспитывает людей, которые безупречно скрывают. * * * Соблазнительно искать маркеры. Израильские СМИ уже передают слова коллеги нападавшего: много молился, не пожимал руки женщинам. Но вера – плохой индикатор, а подозрение по внешности – плохой инструмент. Настоящий признак – перемена. Человек замкнулся, сменил круг общения, у него появились деньги или долги, исчезла улыбка. Заметить это может только тот, кто рядом: напарник, инструктор, командир. Вывод неудобен для любой системы безопасности. Бронированная дверь, досмотр, проверка паспортов защищают от чужого. В кабине FZ1073 они не помогли – враг был по эту сторону двери. От своего защищает только внимание к людям. И культура, в которой о беде коллеги можно сказать вслух, не становясь доносчиком, а о собственной – не теряя профессии. Это дороже любой брони. Но двери открываются изнутри…
-
Бомба, которая срабатывает, не взрываясь Вчера, 29 сентября, сообщения о минировании получили все вузы Кузбасса. В тот же день Москва выводила студентов и аудиторий на улицу четвёртый учебный день подряд. В прошлый четверг эвакуировали ГИТИС, РХТУ имени Менделеева, Сеченовский университет, а в ночь на пятницу, в половине первого, подняли по тревоге общежитие РУДН. Взрывчатки не нашли нигде. Сентябрь с этого и начался. В День знаний анонимные письма пришли в школы, детские сады и больницы десятков регионов, от Ленинградской области до Забайкалья. Один Петербург за день вывел из зданий больше восьми с половиной тысяч человек. В ту же ночь над семнадцатью регионами сбили 516 беспилотников. В дни выборов МВД насчитало 56 попыток сорвать голосование ложными минированиями в 23 субъектах. Такие совпадения по календарю случайными не бывают. Удары с неба и удары по электронной почте, судя по всему, идут по одному графику. Анониму взрыв не нужен. Ему нужна картинка: тысячи людей у оцепленных зданий, сорванный учебный день, паника в родительских чатах. Эффект теракта без теракта. Арифметика здесь беспощадная. Письмо стоит копейку. Ответ на него – наряды полиции, Росгвардии, МЧС, кинологи, часы простоя тысяч людей. Та же логика, что у дешёвого дрона против дорогой зенитной ракеты, только перенесённая в информационное поле. Механика давно известна. В январе 2022 года в Екатеринбурге за одно утро прервали уроки в 93 школах. Задержанный четырнадцатилетний гимназист, как выяснила ФСБ, отчитывался перед зарубежным «куратором» ссылками на новости о собственных «минированиях». Отчётом о выполненной работе служила публикация в СМИ. Схема прежняя: заказчик вне досягаемости, исполнитель – подросток. По данным детского омбудсмена, только за первое полугодие к ложным сообщениям о терактах оказались причастны 80 несовершеннолетних. Главная опасность этой кампании лежит глубже сорванных пар. Каждая ложная тревога обесценивает следующую. Сказка о мальчике, кричавшем «волки!», описывает механизм точнее любой методички. А волки существуют: с начала года органы безопасности предотвратили 52 нападения на учебные заведения в 29 регионах. Настоящая угроза страшнее всего в день, когда к тревогам привыкли и кто-то махнул рукой – опять шутники. Есть и второй риск, о котором говорят реже. Толпа у эвакуированного здания сама становится уязвимой целью, а массовые рассылки позволяют спокойно изучить, как и за сколько минут реагируют службы. К тому же эвакуация часто обрывается на пороге: в Петербурге третьего сентября дети уходили домой под ливнем без курток, портфелей и ключей. Выход – в переходе от рефлекса к оценке. Сегодня регламент «сигнал – эвакуация» работает как кнопка, нажать которую может любой аноним с электронной почтой. Мировая антитеррористическая практика давно разделяет угрозы по степени достоверности: конкретика, шаблонность текста, массовость рассылки. Ответ градуируется – от скрытой проверки при продолжении занятий до полной эвакуации. Прецедент есть и у нас: в том же Екатеринбурге при очередной волне школы проверили с кинологами, не выводя детей. Решение должен принимать подготовленный специалист, а не директор школы в одиночку. В новых условиях ложная тревога превратилась в полноценное оружие. Против него нужны оценка риска, заранее подготовленные места для эвакуированных, быстрые и спокойные официальные сообщения, фильтрация почты. Иначе телефонный звонок так и будет парализовывать школы, больницы, а то и целые регионы – ровно так, как задумано.
-
edited Разоружённые Свет ложится на лицо так, что половина остаётся в тени. Человек сидит в обычной рубашке, руки на коленях. Ни автомата, ни шлема, ни шеврона. И становится видно то, что годами пряталось за экипировкой: складка у глаза, пауза перед словом, взгляд, который уходит куда-то далеко назад. Так выглядит «Настоящие. Живые. Свои.» – музыкальный мини-сериал, который мы сняли вместе с режиссёром Вероникой Чибис. Он вырос из моих книг «Люди А», «Будённовский рубеж», «неВойна» – из того, что осталось за их страницами. Когда долго пишешь о людях Группы «Альфа», начинаешь понимать: самое важное в их историях случается внутри человека – до штурма и после него. Пять серий – пять слов. Любовь. Нежность. Стыд. Страх. Выбор… Сначала то, ради чего мужчина вообще берёт в руки оружие. Затем то, что он привык держать при себе и о чём молчит даже с близкими. И в финале – выбор, за которым может стоять смерть. Самые короткие слова в языке оказались самыми тяжёлыми. Свет и тень в сериале – полноценный язык повествования. Контраст позволяет увидеть в одном лице силу и уязвимость, твёрдость и нежность, которые у этих людей всегда существовали рядом. Все герои – без оружия, в гражданском. Броню сняли не только с плеч. Камера не торопит, и герои не спешат с ответами: паузы в этих разговорах порой говорят больше слов. Каждая серия длится двенадцать–пятнадцать минут и завершается песней – она продолжает разговор там, где обрывается речь. Две песни написаны специально для сериала. Три – знакомые, но в новой аранжировке и с иной интонацией: время меняет звучание даже тех слов, которые казались давно сказанными. Страна знает этих людей по сводкам и хронике. Мы попытались показать их такими, какими их знают жёны, дети, друзья. Настоящими. Живыми. Своими. Смотрите промо. О премьере сообщим отдельно.
-
Стерлитамак – не первый раз, когда сигнал не прошел Стерлитамак, торговый центр «Солнечный». Пожар на втором этаже, площадь возгорания – свыше двух тысяч квадратных метров. Четверо погибших – среди них три сестры: две работали в ателье, третья зашла к ним в гости, вместе выбирали подарок матери ко дню рождения. Восемь пострадавших, минимум четверо госпитализированы, один – в тяжелом состоянии. Причина смерти – отравление угарным газом, часть посетителей выпрыгивала из окон. И деталь, которая должна была изменить исход этой истории: пожарная сигнализация сработала, но сигнал на пульт пожарной охраны не прошел. Следственный комитет возбудил дело о причинении смерти по неосторожности двум и более лицам. Формулировка предельно техническая. За ней – люди, которые пришли в торговый центр в обычный день, не подозревая, что инфраструктура их безопасности существует только на бумаге. Полностью исключить такие трагедии нельзя. Пожар – стихия, которая находит слабое место в любой системе, как бы тщательно она ни была выстроена. Человеческий фактор, техническая неисправность, стечение обстоятельств – ни одна страна мира не способна дать стопроцентную гарантию. Но есть разница между трагедией, которую нельзя было предотвратить, и трагедией, которую предотвратить было можно – просто этого не сделали. Сигнал, который не прошел на пульт, – не техническая неполадка сама по себе. Это результат цепочки решений: кто устанавливал систему, кто ее обслуживал, кто в последний раз проверял ее работоспособность и подписывал акт, что все в порядке. Если сигнализация сработала, но никого не предупредила – значит, кто-то в этой цепочке формально исполнил обязанность вместо того, чтобы исполнить ее реально. Восемь лет назад в Кемерово, в торгово-развлекательном центре «Зимняя вишня», погибли шестьдесят человек, большинство – дети. Тогда тоже не сработала как надо сигнализация, были заблокированы эвакуационные выходы, а разрешительные документы годами подписывались без реальных проверок. Следствие выявило не случайную ошибку, а систему, в которой контроль превратился в ритуал: инспектор приходит, собственник показывает нужные бумаги, акт подписывается – и все расходятся довольные тем, что формальность соблюдена. Реальное состояние объекта никого не интересовало. Если в Стерлитамаке обнаружится хотя бы отдаленное сходство с этой схемой, проверять нужно не только собственников торгового центра, но и тех, кто выдавал разрешения, подписывал акты о пожарной безопасности, кто в последний раз инспектировал сигнализацию и признал ее исправной. Именно эти подписи превращают потенциальную опасность в допущенную к эксплуатации норму. И если хотя бы одна из них поставлена не по факту проверки, а по факту договоренности – это не бюрократическая небрежность, а прямое участие в цепочке, которая привела к гибели людей. Речь не об обвинении кого-либо заранее. Презумпция невиновности действует для всех, включая чиновников и инспекторов. Но презумпция добросовестности для тех, кто своей подписью гарантирует безопасность тысяч людей, должна заканчиваться там, где появляется хотя бы намек на то, что эта подпись была формальной, а не содержательной. В этой сфере не бывает мелких нарушений – есть отложенные катастрофы, которые ждут своего часа. Ответственность за пожарную безопасность – не галочка в отчете. Это обязательство перед людьми, которые в момент проверки не присутствуют, но чья жизнь зависит от того, была ли она настоящей. Подход должен быть не формальным, а действительно ответственным – в самом буквальном смысле этого слова.
-
Свобода – привилегия защищённых Пятнадцатого сентября ООН отмечает Международный день демократии – дату, которая редко вызывает эмоции у кого-либо, кроме дипломатов: без гимна, без парада, без повода для торжества. И в этом, пожалуй, есть смысл: то, что действительно удерживает демократию на плаву, не празднуют – обеспечивают. В афинском полисе право голоса на агоре получал не всякий свободнорождённый. Его получал гоплит – тот, кто на свои средства покупал доспех и щит и в случае войны занимал место в строю. Демократия рождалась не как подарок, а как сделка: город доверяет тебе решение своей судьбы ровно в той мере, в какой ты готов эту судьбу защищать с оружием в руках. Афиняне не были наивны. Они понимали то, что современные дискуссии о свободе предпочитают не замечать: право выбирать существует только там, где есть кто-то, способный это право отстоять. История демократий – это история государств, которые либо помнили эту сделку, либо забывали её и платили за забывчивость. Веймарская республика погибла не от нехватки конституционных гарантий – по числу партий, свобод и печатных изданий Германия двадцатых годов могла дать фору многим странам сегодняшнего дня. Она погибла от неспособности государства защитить порядок, который делал эти свободы возможными. Штурмовые отряды на улицах – это не альтернативная политическая сила, это симптом того, что монополия государства на насилие перестала работать. А там, где государство перестаёт быть единственным, кто может применить силу, первым исчезает не порядок. Первой исчезает свобода – потому что выбирать можно только в условиях, когда выбор не отбирают силой те, кто сильнее. Сегодня эта сделка выглядит иначе, чем во времена гоплитов, но суть её не изменилась. Инфраструктура – вокзалы, энергосети, линии связи – стала тем полем, где проверяется не техническая устойчивость государства, а его способность держать слово, данное гражданину: здесь безопасно. Когда рушится этот негласный контракт, разговор о процедурах, партиях и урнах для голосования становится вторичным. Люди голосуют спокойно только тогда, когда не думают о том, доедет ли поезд. Последний год приучил Европу к новостям об оборванных кабелях, повреждённых рельсах и внезапно остановленных составах. Каждый такой эпизод по отдельности – техническая авария, предмет расследования, строчка в криминальной хронике. Но у этих эпизодов есть общий адресат, и это не машинист и не диспетчер. Адресат – привычка гражданина ни о чём подобном не думать. Разрушить эту привычку часто дешевле и эффективнее, чем разрушить сам объект: испуганное общество начинает требовать не больше свободы, а больше контроля, и требует его у тех, кто первым пообещает спокойствие – независимо от цены этого обещания. Праздновать демократию, не замечая, из чего она сделана, – удобно, но нечестно. Свобода – не состояние покоя. Это результат постоянного, часто невидимого усилия тех, чьей работой является делать так, чтобы гражданин мог позволить себе не думать об опасности. Афиняне называли этих людей гоплитами. У них не было праздника в их честь – только понимание, без которого не было бы и агоры.
-
#Люди_А Заяц из Беслана и Юрий Торшин Ребёнок держал руки над головой – так, как на детском утреннике держат заячьи лапки. «Маму убили, – сказал он. – А я зайчик». Боевики кричали заложникам: «Держи руки зайчиком» – так легче было отличить своих от врагов, когда придёт время убивать. Юрий Николаевич Торшин, только что вошедший в горящую столовую бесланской школы через разбитое окно, просто взял его на руки и понёс. Через несколько шагов у него на глазах человек накроет собой гранату, спасая чужую женщину с детьми. А он будет идти дальше – с ребёнком на руках, сквозь дым, сквозь то, что описать словами почти невозможно. Вот в этом жесте – вся его противоречивая, невозможная, абсолютно цельная натура. Торшина боялись. Боялись подчинённые – не потому, что был жесток, а потому, что не терпел трусости и не умел молчать, когда видел несправедливость. Боялось начальство – за прямоту, за то, что говорил в лицо то, что думал, невзирая на погоны собеседника. Однажды в столовой на базе в Ханкале офицер оскорбил память погибших в Беслане товарищей – и Торшин, не сдержавшись, полоснул его ножом по уху. Поступок, за который его чуть не разжаловали. Поступок, который невозможно оправдать по уставу – и почти невозможно осудить по-человечески, зная, что стояло за этой вспышкой. Он не вписывался в форму. Служил не по расчёту, а потому что иначе не мог: боевые командировки искал сам, приключения находили его сами. Спустя год после увольнения на пенсию, отдыхая с женой на море в Махачкале, узнал, что неподалёку его бывший отдел попал в засаду, есть погибшие. Бросил санаторий, выпросил вертолёт, экипировку, бронетранспортёр – и улетел вытаскивать тела ребят, которыми уже не командовал, из леса, где уже не имел никакого права находиться. Формально – самоуправство гражданского лица. По существу – единственный поступок, который он мог совершить. Парадокс Торшина был не в противоречии между жестокостью и добротой – такое противоречие банально. Парадокс был глубже: в нём эти качества не спорили друг с другом, а прорастали одно из другого. Та же прямота, что заставляла его резать правду в лицо генералам, заставляла его прикрывать собой молодых бойцов. Та же ярость, с которой он шёл в атаку первым, – не показная, не киношная, а рабочая, будничная ярость человека, для которого чужая беда была личным делом, – превращалась в спокойствие врача, когда он делал искусственное дыхание вынесенному из театра на Дубровке заложнику, не замечая, что сам истекает кровью из раненой руки. Он не умел быть осторожным для себя – и умел быть предельно точным ради других. В астраханской гостинице, когда пьяная компания «братков» распустила руки, он стрелял не наугад и не в панике, а прицельно, в сторону от жизненно важных органов – привычка человека, для которого даже гнев был профессиональным инструментом, а не потерей контроля. Наград у него было немало – орден за орденом, именное оружие. Но были и награды, которые у него отбирали: вычёркивали фамилию из списков, отзывали уже подписанные приказы. После Норд-Оста, где он лично ликвидировал главаря банды и не потерял ни одного своего бойца, звание Героя получили другие. Он не жаловался. Кажется, ему это было по-настоящему безразлично – куда важнее было то, что все его люди вернулись живыми. Он погиб не в бою – разбился на мотоцикле на трассе Моздок–Кизляр, пережив десятки операций, Афганистан, две чеченские войны, Норд-Ост, Беслан. Через несколько лет на той же дороге, на таком же мотоцикле погибнет его сын Роман. Есть в этом совпадении что-то, что не укладывается в логику, но укладывается в судьбу – как будто дорога, забравшая столько его товарищей до срока, в конце концов пришла и за ним, только другим путём. Он был моим командиром. Моим учителем. Вторым отцом. И до сих пор, вспоминая его, я не могу подобрать для него одного слова – потому что таких, как Торшин, не описывают в одном регистре. Их либо боготворят, либо боятся. Иногда – и то, и другое сразу.
-
Общий враг, общая память Двадцать пять лет назад я сидел у телевизора и, как миллионы людей по всему миру, отказывался верить собственным глазам. Кадры повторялись снова и снова: самолёт, башня, дым, второй самолёт – и стало ясно, что это не авария и не случайность. У нас за плечами уже был Будённовск. О Норд-Осте и Беслане никто даже не догадывался. Но в тот день, ещё не зная об этом будущем, я чувствовал: нормальные люди, где бы они ни жили, сейчас вместе с американцами. Трагедия 11 сентября изменила не только архитектуру аэропортов и логику спецслужб. Она изменила саму нацию. До того дня Америка привыкла ощущать себя защищённой океаном и собственной силой – неуязвимой почти по праву рождения. Обрушившиеся башни разрушили это чувство раз и навсегда. И вот здесь произошло то, что заслуживает отдельного разговора: боль не расколола общество, а собрала его заново. Люди, которые накануне спорили о политике, экономике, культурных войнах, в одночасье встали в общую очередь – сдавать кровь, разбирать завалы, искать пропавших. Пожарные и полицейские, поднимавшиеся в горящие башни навстречу тем, кто бежал вниз, стали не просто героями сводок, а образом целой страны: способной жертвовать собой ради незнакомых людей. Флаг, который для многих был лишь символом на школьной линейке, вдруг оказался на каждом доме, каждой машине, каждом лацкане пиджака. Это не показное единство напоказ, а инстинктивная реакция общества, которому напомнили о цене простых вещей – дома, семьи, завтрашнего дня. Такая память требует ухода. Америка выбрала не забыть, а превратить боль в ритуал: минуты молчания, имена погибших, читаемые вслух каждый год, музей на месте трагедии, где тишина говорит громче любых экспозиций. Это осознанное усилие нации не дать травме раствориться в потоке новостей – усилие, которое многим странам, пережившим не меньшие потрясения, увы, не всегда удаётся. И здесь для нас, в России, есть своя горькая правда. До того сентябрьского утра Запад привычно называл войну на Северном Кавказе внутренним конфликтом, гражданской войной, локальной проблемой одной страны. После падения башен многое стало видно иначе. Те же лагеря подготовки, та же идеология, та же готовность убивать мирных людей ради устрашения – оказалось, что это не два разных явления, а одна и та же война, которая просто раньше пришла на нашу землю. Общая боль дала общее понимание: терроризм не имеет национальности и не признаёт границ, а значит, и бороться с ним можно только сообща. Сегодня, спустя четверть века, это трудно вспомнить в подробностях тем, кто был слишком мал в две тысячи первом. Но тем важнее говорить об этом прямо: единство людей рождается не из лозунгов, а из способности вместе пережить худшее и не забыть его цену. США помнит. Мир помнит. И это, пожалуй, главный урок того утра – для неё и для всех нас. Я хотел бы, чтобы мы так же помнили Будённовск, Норд-Ост, Беслан, Крокус…
- Older posts