Последний сеанс Сегодня ранним утром в Москве умер Анатолий Михайлович Кашпировский. Ему было восемьдесят семь. Сердце остановилось внезапно, без долгой болезни и прощаний. Мы были знакомы. Когда я работал над «Будённовским рубежом», разговоров с ним было много – долгих, подробных, местами непростых. Эта книга собиралась из сотен голосов: бывших заложников и врачей больницы, бойцов спецподразделений, чиновников и тех, кто принимал решения в Москве, – среди них Сергей Степашин, возглавлявший тогда ФСК, – и даже одного из басаевцев, отбывшего свой срок. Голос Кашпировского в этом хоре звучит отчётливо и узнаваемо. Июнь девяносто пятого. Шесть суток, больше полутора тысяч заложников, сто двадцать девять погибших. Депутат Госдумы Кашпировский приехал в Будённовск и после неудачного штурма вошёл в захваченную больницу. Он провёл рядом с Басаевым долгие часы, а ночью вышел оттуда вместе с группой отпущенных людей. Потом не раз рассказывал, что дал главарю «установку». Оценивать его роль сегодня я не стану. Всё, что удалось установить по документам и свидетельствам, есть в книге – желающие прочтут и сделают выводы сами. Бесспорно другое: Кашпировский – это эпоха. Осенью восемьдесят девятого, когда страна ещё называлась Советским Союзом, но уже шла трещинами, Центральное телевидение отдавало ему вечерний эфир сразу после программы «Время». Миллионы людей садились перед экранами, ставили рядом банки с водой и тюбики с кремом, ждали, когда рассосутся рубцы и отступят болезни. Кто-то клялся, что помогло. Кто-то засыпал. Кто-то просто смотрел – потому что смотрели все. Мало кто помнит, что начинал он вовсе не со сцены: выпускник Винницкого мединститута, четверть века проработал психотерапевтом в обычной психиатрической больнице. Потом был телемост Киев – Тбилиси, по которому шла операция без наркоза, и работа со сборной СССР по тяжёлой атлетике. После – стадионы, гастроли по всему миру, депутатский мандат, громкие споры с коллегами по «цеху», уголовное дело и оправдательный приговор. А в последние годы – прямые эфиры в интернете, где он говорил тем же ровным голосом и так же смотрел прямо в камеру. О природе этого феномена можно спорить бесконечно. Но точнее всего его объясняет время. Огромная страна теряла опоры – идеологию, уклад, уверенность в завтрашнем дне, – и человек, который спокойно и твёрдо говорил с экрана, что всё будет хорошо, оказался нужнее многих министров. Он не создал этот запрос на чудо. Он его угадал – и в этом смысле был очень точным диагностом своей эпохи. Его можно было не любить, высмеивать, разоблачать. Не знать его было невозможно. Вместе с ним уходит ещё одна фигура из тех лет, когда телевизор был окном, в которое разом смотрела вся страна, – а оттуда на неё смотрел один человек. Сеанс окончен. Светлая память. Соболезнования близким.