Вот сегодня будет небольшое видео про Керкуан, это из Туниса. Авторство мое! Но видео создано при помощи chatgpt. Больше информации буду присылать! Я теперь такой же фанат пунийцев, как и этрусков.
Ревизская сказочница
Экономическая история - это постоянные провалы человечества, похмельное состояние с постоянной надеждой на выздоровление (корчмина)
-
-
repost
Российская экономическая школа приглашает на осеннюю серию Просветительских дней памяти сооснователя РЭШ Гура Офера В прямом эфире ведущие эксперты обсудят по-настоящему актуальные социоэкономические проблемы и ответят на вопросы зрителей — регистрируйтесь и подключаетесь онлайн! 6 октября в 19:00 (мск) Демография решает все: сможет ли экономика выжить без людей Население стареет, рождаемость падает, а крупнейшие экономики сталкиваются с перспективой сокращения рабочей силы. Одни страны уже в новой демографической реальности, другие приближаются к ней. Как эта новая реальность скажется на глобальной экономике, обсудят эксперты: ведущий научный сотрудник, ординарный профессор Высшей школы экономики Владимир Гимпельсон, профессор Российской экономической школы Ирина Денисова и профессор МГУ им. М.В. Ломоносова Ирина Калабихина. 8 октября в 19:00 (мск) Климат и экономика: цена потепления против цены бездействия Изменениие климата уже не похоже на проблему будущего. Его последствия все отчетливее ощущаются в повседневной жизни, и задыхающаяся от жары Европа — наглядное тому подтверждение. Какова реальная цена потепления и борьбы с ним, обсудят ректор РЭШ, профессор Антон Суворов (МАЭ'1999), профессор Университета Калифорнии в Санта-Крузе Галина Хэйл (МАЭ'1996), исследующая финансирование климатических решений, а также климатолог, заместитель директора Института физики атмосферы им. А.М. Обухова Александр Чернокульский. Модератор обеих дискуссий: главный редактор просветительских проектов РЭШ Филипп Стеркин.
-
А теперь Ташкент и Верный. И опять про языки Я, кажется, нашла себе новое развлечение: смотреть, какие языки преподавали в разных учебных заведениях Российской империи. Переносимся в Ташкент и Верный в 1875 году. По утвержденному штату прогимназий для преподавания русского языка предусматривался отдельный учитель, для латинского и греческого по преподавателю, отдельно преподаватель французского и отдельно немецкого. В Финляндии местная специфика появляется через шведский и финский. В Тифлисе через грузинский, а штате прогимназий Ташкента и Верного, который у меня сейчас перед глазами, местных языков среди преподавательских должностей не видно.
-
А теперь Тифлис в 1865 А теперь для сравнения программа Тифлисской реальной гимназии (ПСЗ РИ II 42274). В Тифлисской реальной гимназии семь классов, и языков тоже хватает. Русский с первого класса и все семь лет: сначала 8 уроков в неделю, потом 7, 4, 4 и по 3 в старших классах. Французский начинается со второго класса по 5 часов, потом по 4 часа практически до конца обучения. Немецкий появляется только с третьего класса, но по 5 часов в неделю. Интересно, что грузинский и армянский идут параллельно, то есть на выбор: по 2 часа в первых четырёх классах, затем по часу в последних трёх. То есть опять получается очень узнаваемая языковая конструкция Российской империи: русский как основной язык образования и государства + местный язык + французский и немецкий как европейские языки образованного человека. Вот такая вот инструкция по созданию нового человека, который понадобится государству через десять лет.
-
Ни черта себе, сколько языков Нашла программу Финляндского кадетского корпуса в 1865 г. На общем курсе ученики занимались шведским, финским, русским, французским и немецким. Шведский: в основном упражнения в письме. Финский: повторение грамматики, переводы из одобренной книги и письменные упражнения. Русский: правильные склонения и спряжения, чтение вслух, письмо под диктовку, переводы и диалог. Французский и немецкий: этимология, переводы и диалоги. Русский - 6 ч в неделю, французский - 6, шведский - 4, финский - 2. Немецкий, судя по программе, шёл факультативно по 2 часа. То есть даже без немецкого получается 18 часов языков в неделю. Какого человека пытались таким образом произвести? Пять языков здесь, кажется, не признак безумной любви XIX в к иностранным языкам. Имеет значение контекст существования Финляндского кадетского корпуса: шведский и финский - местная языковая среда, русский - язык империи, французский - язык образованной европейской элиты, немецкий - язык науки и образования.
-
Сколько стоит обеспечить жену после собственной смерти? Продолжаю рассматривать прекрасные таблицы 1835 . На этот раз перед нами таблица ежегодных премий, которые муж должен платить Обществу, чтобы после его смерти вдова получала пенсию. Прекрасная страховая математика! Например, чем старше муж относительно жены, тем дороже обходится будущая пенсия. Логика понятна: вероятность того, что жена переживёт мужа и Обществу придётся долго платить ей пенсию, увеличивается. А если жена старше, страхование становится дешевле. Предлагаю изучать по страховой таблице не только историю финансов, но и историю семьи.
-
1835 год: модерное государство уже почти случилось Квитанция об уплате ясака. Волость должна заплатить ясак, и часть налога поступает в натуральном выражении: в квитанции специально оставлены строки для песцов, горностаев и белок. Натуральный налог существует одновременно с денежной системой учёта. Судя по инструкции на самой форме, сумма квитанции должна была обозначаться ещё и специальными знаками: например, 1000 рублей это звёздочка. То есть перед нами налоговая квитанция, где одновременно существуют песцовые шкуры, рубли и пиктографическая система записи суммы. И всё это 1835 год. Вот так государство постепенно училось считать. Налог можно получить шкурой белки, но эту белку уже обязательно нужно превратить в рубли, записать в стандартную форму и каким-то образом сделать результат понятным и проверяемым.
-
Когда одна строчка в таблице интереснее коэффициента Продолжаю читать статьи о женском труде в доиндустриальной Европе и, кажется, продолжаю один и тот же спор с исследователями, которых очень люблю. На этот раз это статья Марка Хейлвуда, Джейн Уиттл, Юнаса Линдстрёма, Софии Линг и Марии Огрен Comparing the Gender Division of Labour in Early Modern Sweden and England (2025). Я вообще большой фанат всего сравнительного. А здесь авторы делают именно то, чего историкам обычно не хватает: берут две большие базы, собранные по сходному принципу для Англии и Швеции, и напрямую сравнивают, какую работу выполняли мужчины и женщины.Авторы показывают, что внешне похожее распределение труда могло скрывать серьёзные различия. В Англии овцеводством чаще занимались мужчины, а в Швеции уход за животными был преимущественно женской работой. Шведские женщины доминировали практически на всех этапах текстильного производства, тогда как в Англии мужчины контролировали ткачество и завершающую обработку ткани. То есть никакой единой «традиционной европейской модели», при которой мужчины делают одно, а женщины другое, не существовало. Всё это прекрасно. Но потом снова появляется коэффициент. В полной шведской базе женщинам принадлежит 24,3% зарегистрированных рабочих действий, мужчинам 75,7%. Авторы справедливо предполагают, что это не отражает реального соотношения труда. Суды чаще фиксировали мужчин, а мужская деятельность имела больше шансов попасть в протокол. Кроме того, в раннемодерной Швеции женщин, по-видимому, было больше, чем мужчин. Поэтому особенно маловероятно, что они выполняли только четверть всей работы. Но точного соотношения полов до 1750 года авторы не знают. Поэтому они принимают «консервативное» допущение: мужчины и женщины выполняли одинаковый объём работы. После этого все женские задачи умножаются на 3,11. НО меня особенно удивляет другое. В самой статье есть таблица, показывающая долю женских задач в разных судах.В сельских судах женщины выполняют только 12,1% зафиксированных задач. В городских - 26,3%. В церковных - 14,4%. А в апелляционных судах внезапно 52,2%. Это, на мой взгляд, едва ли не самая интересная цифра во всей методологической части статьи. Но разрыв между 12,1 и 52,2% показывает , что видимость женского труда радикально зависела от того, какой суд создавал документ, а главное женщины боролись за свои права! И я искренне не понимаю, почему авторы не сделали основную ставку именно на это. Можно было спросить: какие дела доходили до апелляции; почему в них женщины становились настолько заметнее; и т.д. Это позволило бы исследовать сам механизм появления и исчезновения женского труда в источниках. Вместо этого очень разные судебные массивы сначала объединяются, а затем ко всем женским задачам применяется коэффициент 3,11. Но если сельский суд фиксирует 12% женской работы, городской 26%, а апелляционный 52%, трудно предположить, что все они недоучитывают женщин одинаковым образом. Возможно, нам нужны разные коэффициенты. В результате у меня к статье примерно те же претензии, что и к предыдущей работе Уиттл. База великолепная. Сравнительная постановка вопроса прекрасная. Конкретные результаты различия между английским и шведским животноводством и текстильным производством действительно любопытны. #literature
-
Цифра выглядит очень убедительно. Но она в значительной степени вырастает из первоначального допущения о 50%. И вот здесь у меня возникает довольно простой вопрос: что именно мы измерили? Разнообразие женской работы - да. Присутствие женщин в торговле, сельском хозяйстве, управлении, ремесле и оплачиваемой заботе, безусловно. Неспособность профессиональных названий описать реальную деятельность людей, совершенно точно. Но не объем труда и не количество отработанных дней. На мой взгляд, самый сильный результат этой статьи, состоит в том, что почти в любой категории, куда мы наконец начинаем смотреть, обнаруживаются женщины. #literature
-
Десять тысяч наблюдений не равно десять тысяч дней работы Я вообще большой фанат Джейн Уиттл. Мне очень близко то, что она делает: возвращает женский труд в экономическую историю и показывает, насколько плохо привычные источники описывают реальную экономику. Но к ее статье Putting Women Back into the Early Modern Economy: Work, Occupations, and Economic Development у меня двойственные чувства. С одной стороны, объём работы там совершенно потрясающий. Уиттл собрала почти 10,000 упоминаний о работе из английских судебных материалов XVI–XVII веков. Не столько профессий, сколько конкретных действий конкретных людей. И сама постановка задачи мне очень близка. Если мужчину в источнике называют крестьянином, это не означает, что он только пахал землю. Он мог выращивать зерно, отвозить его на рынок, продавать, покупать скот, нанимать работников и вести счета. Но мужчину скорее всего запишут, а женщину, если запишут, определят как жену или вдову. Уиттл совершенно справедливо показывает, что профессия и работа - не одно и то же. Люди доиндустриальной эпохи постоянно совмещали разные занятия, а огромная часть женского труда вообще не порождала официального названия профессии. До этого места я с ней полностью согласна. А дальше начинаются проблемы, с моей точки зрения. Уиттл пытается использовать эти упоминания почти как историческое исследование использования времени. Но «рабочая задача» в базе - это не час, не день и даже не повторяющееся занятие, это зафиксированное действие. Представим крестьянина, о котором в суде сказали, что он пахал поле, отвез зерно на рынок и там его продал. В базе это будут три задачи: земледелие (primary sector); транспорт и торговля (tertiary sector). Получается, что две трети записанных задач относятся к сфере услуг. Но человек мог пахать и заниматься хозяйством двести дней в году, один день везти зерно и несколько часов его продавать. Мы этого не знаем. Разовая поездка и основное сезонное занятие получают одинаковый вес. Более того, судебный источник сам определяет, какие действия становятся видимыми. Фраза «я вез зерно на рынок и увидел драку» объясняет, почему свидетель оказался на месте происшествия. Она с большой вероятностью попадет в протокол. А то, что этот человек три месяца каждый день работал в поле, суду могло быть совершенно неинтересно. Уиттл понимает эту проблему. Она разделяет задачи на непосредственно связанные с судебным делом, косвенно связанные и случайно упомянутые. В некоторых расчетах первая группа исключается. Это разумно, но основной проблемы не решает: упоминание действия все равно ничего не говорит о его продолжительности, регулярности или экономической стоимости. Тем не менее на основании количества таких упоминаний статья делает довольно большие выводы. Например, на основании профессий исследования показывают, что 56% мужчин относились к первичному, главным образом аграрному сектору. А подсчет отдельных задач дает совсем другую картину: первичный сектор - 31,5%, третичный - почти 56%. Из этого Уиттл заключает, что ранняя английская экономика была гораздо менее аграрной и гораздо более сервисной, чем считалось. Но, как мне кажется, здесь сравниваются разные вещи. Отдельный вопрос - поправка на женский труд. В исходной базе женщинам принадлежат только 28% задач. Уиттл объясняет это тем, что суды чаще вызывали мужчин, а мужчины чаще рассказывали о работе других мужчин. Это вполне убедительно. Но затем автор исходит из современных исследований использования времени, согласно которым женщины работают не меньше мужчин, и принимает, что в ранней Англии женщины выполняли как минимум половину всей работы. Чтобы получить эту половину, число женских задач умножается на 2.59. После этого из скорректированной совокупности вычитается часть домашней работы и заботы о собственной семье и получается, что женщины обеспечивали не 30%, как предполагалось раньше, а 44% труда в экономике.
-
Тысяча марок, чтобы уехать в Сибирь Продолжаю рассказывать про книги, которые я читаю, и сегодня совершенно чудесная Roy Jacobsen и Anneliese Pitz, The Man Who Loved Siberia. Книга основана на воспоминаниях немецкого натуралиста Фрица Дёрриса, который уже в девяностолетнем возрасте записал историю своей жизни для дочерей. Норвежский оригинал вышел в 2020 году, английский перевод в 2023. Формально это книга про натуралиста, Сибирь, бабочек, птиц и прочую энтомологию. Но я, конечно, читала ее как экономический историк, поэтому меня довольно быстро начал интересовать другой вопрос: на какие деньги вообще можно было уехать в Сибирь в XIX веке и годами там собирать бабочек? Началось все в 1877, когда Дёррис получил наследство в 1000 германских марок. Не огромное состояние, но уже капитал, с которым можно было что-то придумать. Для понимания масштаба: по золотому паритету это примерно 299 рублей золотом, или ориентировочно 450–500 российских кредитных рублей по тогдашнему рыночному курсу бумажного рубля (это я так думаю, расчеты возможно нужно проверить). Дёррис был садовником. Он ещё какое-то время откладывал деньги с зарплаты, а потом уехал в Сибирь. Зачем? Потому что мечтал собирать бабочек. Как мы представляем себе натуралиста XIX века? Дёррис собирал насекомых и другие образцы и отправлял их европейским коллекционерам и музеям, получая за это деньги. Работал таксидермистом и продавал кое-что на месте, во Владивостоке. А ещё охотился. И вот например, однажды он поймал живого тигра. Привёз его во Владивосток и, согласно его воспоминаниям, буквально за несколько часов нашёл русского покупателя, готового заплатить 1800 рублей за тигра и ещё 500 рублей за клетку. Олений рог можно было продать китайским покупателям за 250 рублей. Голову тигра швейцарскому владельцу таверны во Владивостоке (!!!) за 600. И постепенно история человека, который уехал в Сибирь, потому что любил бабочек, превращается в довольно сложную экономическую модель. Потому что Дёррис постоянно считал. Сколько фунтов еды требуется одному человеку. Сколько нужно купить, если приехали гости. Сколько всё это стоит. На чём можно сэкономить. Что можно продать. Сколько должен принести следующий сезон. То есть перед нами совершенно не романтический учёный, который не замечает материального мира вокруг себя. Перед нами человек, который очень хорошо понимает: чтобы иметь возможность заниматься тем, что тебе интересно, сначала нужно придумать, как это финансировать. Сегодня мы привыкли искать грант, позицию, университет или исследовательский проект. В XIX веке инфраструктура науки могла выглядеть совершенно иначе: небольшое наследство, собственные сбережения, продажа коллекционных экземпляров, таксидермия, охота, международная сеть покупателей и иногда живой тигр. Причём всё это происходило на Дальнем Востоке Российской империи конца XIX века, где Дёррис большую часть времени жил практически один, каким-то образом выучил русский, сталкивался с беглыми каторжниками, собирал бабочек и ловил тигров. В общем, эта книга про историю малого предпринимательства и финансирования науки. #literature
-
Мамонты, мужчины и «очевидно» Давайте сегодня расскажу про одну книгу, которую я уже немного здесь упоминала, Paleoeconomics Олы Олссона, экономиста из Гётеборга (2024). Я ее почти закончила и, наверное, буду приносить сюда отдельные фактики в мире галактики. Книга довольно необычная: автор собирает современные данные археологии, антропологии, палеоклиматологии и других дисциплин и пытается посмотреть на них глазами экономиста. То есть поверх всего этого появляются модели и попытки объяснить, почему в какой-то момент люди начинают заниматься сельским хозяйством или почему одни общества развиваются иначе, чем другие. Читается, кстати, не очень легко, но временами там встречаются совершенно прекрасные сюжеты. Один из них почему вымерли крупные млекопитающие, в том числе мамонты. Олссон строит модель, в которой учитывает климатические изменения, размеры животных, необходимое человеку количество калорий, территорию, на которой можно добывать пищу, и другие параметры, и соглашается с принятым в науке объяснением, что значительную роль мог сыграть overkill: люди просто охотились слишком много. Дальше автор задаётся очевидным вопросом: зачем продолжать убивать животных, если из-за этого они исчезают? И пишет примерно следующее: люди, очевидно, должны были понимать, что сокращение поголовья крупных животных в долгосрочной перспективе угрожает их собственному существованию (с. 155). Но охота давала не только мясо. Она могла играть важную роль в культуре и, в частности, добавлять «очков» мужскому статусу. Успешный охотник получал престиж, а значит, возникала своего рода prestige externality: индивидуальная выгода от успешной охоты могла быть настолько большой, что общество продолжало охотиться даже тогда, когда коллективно было бы выгоднее животных сохранять. В общем, если совсем грубо пересказать модель: мужчинам было настолько важно меряться, в данном случае размером убитого мамонта, что мамонты в итоге закончились. А привычка мужчин меряться ... значительно старше капитализма, возможно, настолько старше, что мамонты могли бы кое-что об этом рассказать Очень соблазнительный аргумент, особенно после всех наших разговоров про мужской и женский труд. Но тут я споткнулась о слово «очевидно они знали». Почему очевидно, что люди понимали, что мамонты заканчиваются? Как вообще возникает знание в такой модели? Представим совершенно условную группу охотников-собирателей, чья численность обычно не превышала 30 человек. Допустим, на мамонта выходит группа из нескольких человек и убивает одного мамонта в месяц. Это всего двенадцать наблюдений в год. За двадцать лет 240. Но это не 240 аккуратно записанных наблюдений одного исследователя. Люди рождаются и умирают, группы перемещаются, меняется климат, меняются маршруты животных. Никто не строит временной ряд численности мамонтов и не рисует график. Более того, высокая детская смертность и сравнительно короткая продолжительность жизни означают, что индивидуальный горизонт наблюдения тоже ограничен. И тогда как человек должен был понять, что перед ним не обычное колебание численности животных, не изменение маршрута миграции и не несколько неудачных сезонов, а долгосрочное сокращение популяции, вызванное именно его собственной охотой? Чтобы это знать, необходим какой-то механизм накопления и передачи информации между поколениями. Устные рассказы? Какие-то культурные нормы, которые фактически выполняли функцию управления ресурсами, даже если люди не понимали причин? И вот этого звена мне в книге не хватило. Олссон очень много пишет о человеческом капитале, но в основном через физические характеристики, питание, и социальные взаимодействия, но человеческий капитал – это способность общества накапливать наблюдения, которых недостаточно в пределах одной человеческой жизни. Я совершенно не специалист по палеоэкономике, поэтому вполне возможно, что археологи и антропологи давно знают ответ, а я просто дошла до него с опозданием примерно в несколько десятилетий. Если бы я была совсем наглая, я бы, конечно, написала Олссону и спросила. #literature
-
А что вы знаете про патриархат в Африке? Самая неприятная часть работы над книгой для меня - это анализ литературы. Основная проблема в том, что literature review очень легко превращается в братскую могилу: мы аккуратно перечисляем, кто что написал, стараясь не забыть никого, кто потенциально может обидеться, если его/ее не упомянуть. В результате все похоронены с почестями, но понять, что именно мы из этой литературы узнали, иногда довольно сложно. И вот сейчас я в очередной раз перелопачиваю литературу про женский труд и начала с классики, знаменитой статьи Дениз Кандийоти “Bargaining with Patriarchy”. И там есть совершенно прекрасные примеры того, как работает патриархат в некоторых африканских обществах. В 1970-е годы в Кении появился проект развития орошаемого рисоводства. Землю, ресурсы и кредиты предоставляли мужчинам-главам домохозяйств. Логика была совершенно понятная: мужчина получает землю, а вместе с ней в распоряжении проекта автоматически оказывается и бесплатный труд его жены. Только женщин об этом, кажется, забыли спросить. До реформы у женщин были собственные участки и определённый контроль над результатами своего труда. Новая система лишала их этой автономии и одновременно делала полностью зависимыми от доходов мужа. Результат оказался довольно радикальным: жёны начали уходить от мужей. В Гамбии история получилась ещё интереснее. Там орошаемые земли и кредиты опять предоставили мужчинам, хотя традиционно именно женщины выращивали рис на приливных болотах. Причём мужчины и женщины выращивали собственные культуры и самостоятельно распоряжались урожаем. Поэтому муж совершенно не мог сказать жене: «А теперь иди бесплатно работай на моём новом рисовом поле». В результате, мужчины либо платили женам за работу, либо предоставляли им часть орошаемой земли в обмен на труд. А в сезон дождей у женщин появлялась особенно прекрасная переговорная позиция: они уходили выращивать собственный рис. Возникал дефицит рабочей силы, и мужчинам приходилось ждать тех дней, когда жены были свободны от работы на собственных полях. Есть и другие примеры. Женщины йоруба в Нигерии договаривались с мужьями об условиях работы на их полях и старались больше времени отдавать торговле, потому что собственный заработок позволял постепенно уменьшать зависимость от мужа. Перед нами вполне патриархальные общества, в том числе полигинные. Но внутри них женщина не обязательно является экономически зависимым приложением к мужу. У нее могут быть собственная земля, собственный доход, собственные обязанности перед родственниками и, самое главное, возможность сказать мужу: мой труд не принадлежит тебе автоматически. И именно эту вещь, как мне кажется, очень легко потерять, когда мы используем слово «патриархат» как универсальное объяснение. А для меня во всем этом есть ещё один особенно интересный сюжет. Когда экономисты и чиновники, понятно европейцы или американцы, создавали новые сельскохозяйственные проекты, они фактически считали домохозяйство одной экономической единицей: дали ресурс мужчине значит, обеспечили ресурсом семью. А вместе с мужчиной автоматически получили и женский труд. Но домохозяйство внезапно оказалось не фирмой с одним директором. И женщина, оказывается, могла посмотреть на новый государственный проект и сказать: за бесплатно я на вашем прекрасном рисовом поле работать не буду. #Бабий_сундук
-
А где здесь Россия? Вот смотрите какой чудесный график. Он показывает оценки участия женщин в рынке труда в разных европейских экономиках. Думаю, многие из вас знают статью, из которой он взят: Jane Humphries and Carmen Sarasúa, Off the Record: Reconstructing Women’s Labor Force Participation in the European Past. Главная мысль статьи: женский труд в прошлом очень легко не увидеть. Если женщина работала на фабрике и получала заработную плату, ее можно посчитать. Но если она помогала в семейном хозяйстве, работала сезонно, пряла дома на заказ, нанималась только на жатву и т.д., в официальных источниках она вполне могла остаться просто «женой» или «домохозяйкой». А цифры получаются прекрасные. В отдельных экономиках XVIII–XIX вв женщины составляли свыше 40 % рабочей силы. Для Бильбао оценка доходит до 75%, а для Буэу (Bueu) в Галисии — до 90%. Последний случай очень специфический: это город с развитой рыбной промышленностью,где женщины массово занимались обработкой рыбы. И вот России очень не хватает
-
При этом было бы слишком просто закончить историей о глупой плановой экономике, которая не понимала потребителя, как раз понимала. Советские специалисты следили за зарубежными технологиями, состояли в Международной молочной федерации, изучали производство в Венгрии и ГДР, знали американский опыт, импортировали оборудование. Но как известно, в России две проблемы: дураки и дороги, можно переформулировать идиоты и инфраструктура. Можно сколько угодно разработать идеальный ГОСТ на молоко, но если молоко не охладили на ферме и несколько часов везли до комбината без нормального холодильного оборудования, идеального продукта из него уже не получится. В 1982 году на фермах перед отправкой охлаждалось только 43,6% молока, а специализированными молоковозами перевозилось всего 23%. «советское государство хотело, чтобы вам было вкусно. Просто оно предпочитало само решить, что именно вам должно быть вкусно».
-
Борьба за качество VS борьба за вкус? Особенности позднесоветской молочной промышленности Сегодня поделюсь статьёй про так любимое мною молоко: Donald Morard III, Communist Quality: Dairy Production at the Leningrad Dairy Combine, 1965–1982. Статья выросла из магистерской диссертации, причём довольно быстро превратилась в публикацию. Сам журнал Global Food History я до этого почему-то вообще не знала, а теперь думаю, что на него стоит обратить внимание. Хотя тут есть прекрасная особенность современной академической жизни: статью приняли ещё в 2023 году, а вышла она только в 2025. Но сначала о том, зачем вообще заниматься историей молока. В начале статьи есть несколько прекрасных примеров того, как в XX веке молоко постепенно становится не просто продуктом питания, а частью государственной политики. Например, индийская «Operation Flood», «Белая революция», должна была не только развивать собственную молочную промышленность, но и защищать огромный индийский рынок от излишков молочной продукции из Европы, Австралии и Северной Америки. Или мой любимый пример про советское мороженое. В 1930-е годы стояла задача превратить мороженое американского типа из дорогого продукта в массовое промышленное лакомство. Чтобы его массово производить, нужны холодильники. А значит, производство мороженого одновременно стимулировало развитие холодильной промышленности, без которой невозможно было расширять всю систему продовольственного снабжения. То есть история мороженого - это история индустриализации. Но основная часть статьи посвящена 1965–1982 гг и Ленинградскому молочному комбинату. К 1960–1970-м годам проблема состояла уже не только в том, сколько молока произвести. В Северной Америке и Западной Европе вообще возникали излишки молочной продукции. Менялись технологии пастеризации и хранения, появлялись новые продукты и упаковка. Вопрос постепенно становился другим: что именно произвести, насколько это безопасно и качественно и, наконец, понравится ли это потребителю. И вот тут советская система даёт совершенно прекрасный ответ. В 1973 году на Ленинградском молочном комбинате устроили дегустацию творога и сметаны. Образцы присылали разные предприятия региона, а оценивали их две специальные «бригады». Если бригады не соглашались друг с другом, окончательное решение принимала арбитражная комиссия. Причём оценивали жирность, кислотность, «чистый вкус», консистенцию, цвет и т.д. Но есть маленькая проблема: потребителей на дегустации не было. Решать, какой творог понравится потребителю, должны были заведующие лабораториями, технологи, государственные инспекторы и другие специалисты. И вот это, по-моему, самая прекрасная часть статьи. Автор для сравнения приводит американский пример: на ярмарке штата Калифорния в 1953 году вкус консервированных фруктов и мороженого оценивали 23 тысячи потребителей. Советская система пыталась решить ровно ту же задачу совершенно иначе. Субъективное «мне вкусно» нужно было каким-то образом превратить в объективную характеристику, измерить, классифицировать и поручить специалистам определить, что именно должно нравиться населению. Получается очень советская конструкция: государство действительно хотело, чтобы человеку было вкусно, но самого человека спрашивать об этом было необязательно. Хотя совсем без потребителя система, конечно, не обходилась. Магазины жаловались на кислое молоко, плохую консистенцию кефира и творога, неудачный вкус. Бывали партии, которые вообще нельзя было продавать. Отдельная бесконечная проблема - это упаковка: бутылки, коробки и бумажные пакеты протекали, СССР пытался осваивать в том числе шведский Tetra Pak, но технологические проблемы сохранялись. Сами люди тоже писали жалобы в газеты, торговые организации и государственные органы. Но до производителя голос потребителя обычно доходил уже через посредника: магазин, министерство или другую государственную структуру.
-
Готовка как первая технологическая революция Сегодня 1 сентября, поэтому возобновляю работу канала. И на эту осень у меня есть несколько планов. Во-первых, я ещё не закончила с Тунисом и буду делиться наблюдениями, которые имеют отношение к экономической истории. Рабочее название этой серии: «Экономическая история в глазах смотрящего». Во-вторых, как я и обещала, будем разбираться с тем, что такое мужской и женский труд в России XVIII–XIX веков. Это уже непосредственно связано с книгой, которую я сейчас пишу, поэтому длинные тексты всё-таки будут уходить в книгу, а сюда отдельные сюжеты и всякие фактики в мире галактики, которые попадаются мне по дороге. И да, кажется, я забыла здесь написать: я получила контракт на книгу в Принстоне. Так что, наверное, меня можно поздравить. И вот в пандан к тому, что мы уже говорили про мужской и женский труд. Кажется, никто особенно не спорит с тем, что на протяжении большей части истории готовка была преимущественно женским занятием. Так вот, если верить одной довольно интересной гипотезе, если бы не готовка, то, возможно, сегодня некому было бы ходить в школу. Потому что не было бы нашего огромного и страшно энергозатратного мозга. Но обо всём по порядку. Этот пост по мотивам одной из книг, которые я читала летом, Paleoeconomics Олы Олссона (2024). Книгу я бы скорее рекомендовала, хотя читается она тяжело. И дело даже не в английском. Она как будто собрана из научных статей, поэтому временами приходится буквально продираться через текст. Но когда продираешься, там обнаруживается много прекрасного. Одна из основных идей Олссона состоит в том, что климатические изменения были важнейшим фактором человеческой эволюции, а развитие мозга можно рассматривать в том числе как накопление человеческого капитала. А приготовление пищи - это одна из важнейших технологических революций в истории человечества. Олссон здесь опирается на так называемую cooking hypothesis, которую Robert Wrangham подробно сформулировал в 2009 году. Её идея состоит в том, что контроль над огнём и приготовление пищи радикально изменили энергетический бюджет человека. Мозг - это страшно дорогое удовольствие. У современного человека на него приходится около 20% энергозатрат организма. Чтобы позволить себе такой орган, нужно было каким-то образом получать больше доступной энергии из пищи, не тратя при этом огромную её часть на само пищеварение. И тут появляется готовка. При нагревании крахмал желатинизируется, белки денатурируют, а пища в целом становится мягче и легче переваривается. Даже если её энергетическая ценность формально остаётся примерно той же, организму требуется меньше времени и энергии, чтобы эту энергию получить. Есть прекрасное сравнение: шимпанзе и, вероятно, ранние гоминиды могли тратить около пяти часов в день только на пережёвывание пищи. Современному человеку, питающемуся приготовленной едой, достаточно примерно часа. Четыре часа жизни каждый день внезапно освобождаются. С тем, когда именно люди начали регулярно готовить, всё сложнее. Для очень ранних дат, связанных уже с Homo erectus, свидетельства довольно слабые и спорные; значительно увереннее говорить о систематическом использовании огня можно для более поздних периодов. Но меня здесь интересует даже не точная дата. Меня совершенно покоряет сама возможность посмотреть на готовку иначе. То, что мы потом на протяжении тысячелетий будем считать обычной домашней работой, а во многих обществах ещё и «естественной» женской обязанностью, возможно, когда-то было технологией, которая изменила энергетические ограничения человеческого организма и создала условия для развития нашего огромного и чрезвычайно прожорливого мозга.
-



+1
-
-
Тунис через рынки. ( продолжение) И напоследок, местное приложение для такси!!! Говорят, раньше здесь работал Bolt, сейчас вместо него используют местное приложение. И вот там нужно торговаться. То есть буквально. Мы пишем, что хотим поехать в музей Бардо, и предлагаем 10 динаров. Минуту идет поиск такси, никто не соглашается. Предлагаем 15, сразу появляются два водителя, и теперь уже мы выбираем между ними по рейтингу. Иногда начинается следующий раунд. Мы предлагаем 15, один водитель отвечает: 17, другой 17.3. Судя по всему, ставок друг друга они не видят, и дальше решать уже нам. Получается совершенно современная цифровая платформа, внутри которой живёт древнейшая рыночная логика: продавец называет цену, покупатель предлагает свою, и где-то между ними возникает сделка. Мне страшно нравится это сочетание. А в следующий раз расскажу про хаммам. Ну не могла же я не попробовать в этой стране то, что в «Итальянце» описывается почти как необходимое условие женского ухода за собой. #Тунис #экономическая_история_в_глазах_смотрящего
- Older posts