Дортуаръ пепиньерокъ

*** Разслабить сознаніе до помутнѣнія, Вытянуть шею и плечи разжать; И безъ обидъ, равно безъ сожалѣнія, — У палача живота не должать. Было такъ много плохого, хорошаго, Жизнь представлялась талантливымъ сномъ... Тѣнь топора свой размахъ переросшаго Падаетъ быстро подъ точнымъ угломъ.

*** Се человѣкъ: убей его, распни, Послѣдними словами прокляни, Стрѣляй въ него, не дай ему пощады; Самъ не стрѣляешь — подавай снаряды. Увидишь поле, лѣсъ дремучій, лугъ — Стрѣлу въ огонь, и пусть свиститъ твой лукъ: Сожги дотла ненужную природу, Потомъ трави, гдѣ не изсушишь, воду. Взгляни на небо — и къ нему лети, Смерть за собой въ эѳирѣ прокати, — Не избѣжитъ пусть самый воздухъ кары, Творенье все охватятъ пусть пожары. Такъ истребить стараются Твой міръ Тѣ, кто идутъ судить его безъ права — Душа влажна ихъ, а рука кровава — Но даруй миръ имъ, Боже, даруй миръ. лѣто-осень 26

If you are not alive do not park here.

Либо затупить свою болезненную обострённую чувствительность? Не ходить на сломанной ноге. Не втирать соль в глаза. Вообще с солью осторожнее быть, но больше заниматься правильным пищеварением и живительным движением. Как если бы от наших личных приязней зависело бы мировое благо. С чего мы так уверены, что "обострённое нравственное чувство" есть что-то хорошее и быть может желательное — а не лишь симптом бактериального заражения какого-нибудь, как перегрузка тела сигналами о воспалительных процессах. Животные целенаправленно, а не вследствие ошибки по болезни, убивающие себя — часто жертвы паразитов.

Подумалось еще, что вся дѣтская линія Вечерняго альбома растетъ изъ этого корня; и всегда-то судьбы дѣтей въ литературѣ отдаютъ какой-то елейностью съ присюсюкомъ.

Дети — странный народ, они снятся и мерещатся Эти слова — начало рождественского рассказа Достоевского «Мальчик у Христа на елке». Вопрос о детских страданиях в нем ставится не с меньшей остротой, чем в «Братьях Карамазовых». Как можно принять мир, в котором допущена гибель малых, безвинных детей, оставленных на холодных улицах Петербурга? Как можно принять Бога, создавшего такой мир? Достоевский, впрочем, предлагает посмотреть на вопрос иначе. Допустим, что Бога нет и все позволено. Коли все человечество примет этот взгляд, избавится ли мир тотчас от детских страданий? Страданий может стать больше или меньше, но полностью мир не очистится от них никогда. Потому что есть болезни и стихийные бедствия, есть социальная неустойчивость, есть элементарные человеческие пороки, наконец. Или, допустим, человечеству-таки удалось изобрести формулу счастья и спасти всех детей от страдания (представим и это!). Но ведь и в таком случае сохранится в памяти человечества истории о безвинно страдавших детях недавнего и далеко от прошлого. Что делать с ними, как оправдать их смерть? Неужто лишь счастьем ныне живущих? Значит, и без Бога вопрос остается в силе: как принять мир, в котором возможны детские страдания? Человеку с обостренным нравственным чувством, в таком случае, остается лишь один выход — самоубийство. Достоевский гениально это показывает в статье «Приговор». И так же гениально — в образе Кириллова. Самоубийство как окончательное подтверждение своего радикального не согласия с миром, так дурно и зло устроенном, где человеческая жизнь, в конечном счете — только пустая и глупая шутка. Гениальность Достоевского — в умении формулировать доказательство от обратного. Что, если Бог есть? Это то решение, к которому склоняет Достоевский читателя в «Мальчике у Христа на елке». Единственно возможное оправдание — с точки зрения как логической, так и нравственной — страдания детей состоит в том, что после смерти они все они в конце своего трагического земного пути очутятся у Христа на ёлке. И узнал он, что мальчики эти и девочки все были всё такие же, как он, дети, но одни замерзли еще в своих корзинах, в которых их подкинули на лестницы к дверям петербургских чиновников, другие задохлись у чухонок, от воспитательного дома на прокормлении, третьи умерли у иссохшей груди своих матерей, во время самарского голода, четвертые задохлись в вагонах третьего класса от смраду, и все-то они теперь здесь, все они теперь как ангелы, все у Христа, и он сам посреди их, и простирает к ним руки, и благословляет их и их грешных матерей... А матери этих детей все стоят тут же, в сторонке, и плачут; каждая узнает своего мальчика или девочку, а они подлетают к ним и целуют их, утирают им слезы своими ручками и упрашивают их не плакать, потому что им здесь так хорошо... Любое другое оправдание детских страданий, как и людских страданий вообще, осмысление от политики, социологии или даже высшей математики «божественной гармонии» — недостаточно, оскорбительно, зло.

Если до Петра русскіе не умѣли, то послѣ семнадцатаго года разучились. Въ рамкахъ отдѣльно взятой жизни въ такой исторической перспективѣ эта разница особеннаго значенія не имѣетъ, но въ масштабахъ общности — можетъ сообщать робкое воодушевленіе: припоминать легче, чѣмъ учиться заново. Пока что все, что остается несчастнѣйшимъ изъ насъ — поддерживать остатки болѣе развитой цивилизаціи въ не вовсе непотребномъ состояніи (иногда справляясь по справочникамъ о назначеніи той или иной неизвѣстной вилочки — ага, для опредѣленнаго сорта улитокъ). Это касается канализаціи въ той же степени, что и поэзіи. (глядя на застройку Фонтанки)

+2

Объявляем предзаказ нашей новой книги. Теодор Лессинг «Про́клятая культура. Размышления о противоборстве жизни и духа» В 1921 году немецкий философ Теодор Лессинг со страниц этого произведения приветствовал своих читателей в России. Спустя более чем столетие послание наконец будет передано адресату. Первое издание «Про́клятой культуры» в русском переводе уже в типографии и готовится увидеть свет. Теодор Лессинг (1872–1933) — философ-пессимист, последователь Артура Шопенгауэра, ницшеанец, друг, а затем и оппонент Людвига Клагеса, товарищ Макса Шелера, увлечённый Востоком протоэкологист, заслуживший репутацию «скандального профессора». Его взгляд на историю человечества, науку и технику — симптоматичная примета эпохи. Свои культуркритические взгляды Лессинг подытожил в докладе для Общества друзей индийской мудрости, опубликованном под названием «Про́клятая культура». Это экспрессивное, полемическое, крайне своеобразное, стилистически выверенное, но при этом несколько хаотичное сочинение — яркий образец поздней философии жизни. Перевод книги Лессинга в настоящем издании дополняет большая статья исследователя немецкой интеллектуальной истории доктора философских наук Александра Михайловского о трагической судьбе и воззрениях мятежного мыслителя на фоне его эпохи. ❤️ Приобрести книгу со скидкой в рамках предзаказа можно до 29 сентября включительно. Отправка заказов будет осуществляться после этой даты.

Случилось продолжить одинъ неоконченный отрывокъ Гумилева (1921). *** Трагикомедіей — названьемъ «человѣкъ» — Былъ девятнадцатый смѣшной и страшный вѣкъ, Вѣкъ страшный потому, что въ полномъ цвѣтѣ силы Смотрѣлъ онъ на небо, какъ смотрятъ въ глубь могилы, И потому смѣшной, что думалъ онъ найти Въ недостижимое доступные пути; Вѣкъ героическихъ надеждъ и совершеній... ...Возвышенныхъ умовъ — и низменныхъ рѣшеній. Фантазіи живой, подъятой, чтобъ во прахъ, Разбитая, легла, не мысля о крылахъ. Пѵроскафа еще богиня не бѣжала, И въ тишинѣ царей еще увѣщевала Не Іова жена, но муза славныхъ дѣлъ, И выспренно поэтъ еще порою пѣлъ, Но грязная волна вскипала и бурлила; И старый міръ, Самсонъ, и чернь, его Далила, Въ смѣшеньи роковомъ промыслили обвалъ: Озлобленъ, полонъ силъ, міръ съ мірозданьемъ палъ. Ипритомъ ослѣпленъ, отъ вши обритъ траншейной, Ничейный подданый имперіи ничейной, Шатаясь, такъ вошелъ безумный человѣкъ, Еще отъ крови пьянъ, въ двадцатый громкій вѣкъ. Заголосила чернь, заговорила пленка, Отъ радіолучей распухла головенка; Фокстротъ, винтовка, бунтъ (и бѣлый порошокъ); Слабай еще квадратъ да лѣсенкой стишокъ! Сожги гимназію и упраздни науки, Рабочій и солдатъ воспряли чтобъ отъ скуки. И вотъ людской потокъ слизалъ остывшій міръ, Треножникъ отрыгнулъ и выплюнулъ потиръ. Впередъ! A tutti! Heil! И бойня міровая Опять глядитъ въ глаза народамъ, не мигая. Расколотъ человѣкъ и атомъ раздѣленъ, — И больше никогда единъ не будетъ онъ.

Какъ изобразить безуміе одной фразой?

Гетцъ Кубичекъ — о поэзіи, разсуждая о Готфридѣ Беннѣ: »Je kälter, deſto beſſer«, — «Чѣмъ холоднѣе, тѣмъ лучше».

"No, no," said the Colonel. "The great Russian people has waked up and my country is again a great country. We had three great leaders. We had Ivan, whom his enemies called Terrible, then we had Peter the Great, and now we have Joseph Stalin. I am a White Russian and have served in the Imperial Guards, but also I am a Russian patriot and a Russian Christian. Today, in every word that comes out of Russia, I feel the power, I feel the splendor of old Mother Russia. She is again a country of soldiers, religion, and true Slavs. Also, I know that when the Red Army entered German towns, not a single hair fell from German shoulders." "Head," said Mrs. Hall. "Yes," said the Colonel. "Not a single head from their shoulders."

Убѣжденность теряется съ годами. То, что я совершенно точно могъ сказать пять лѣтъ назадъ (провозглашая и трубя), теперь не могу. Это касается и самыхъ животрепещущихъ нѣкогда вопросовъ. Отдаю себѣ отчетъ въ этомъ и никого не могу больше ругать. И еще понимаю въ старшихъ (т.е. въ ближайшемъ своемъ будущемъ): гдѣ хотѣлось дать въ носъ, теперь или не хочется ничего, или отойти въ сторону, — не значитъ, что больше нельзя сдѣлать перваго, но первое больше не кажется болѣе перспективнымъ, чѣмъ второе.

(document without text)

Рылся въ записныхъ книжкахъ. Отъ 8 марта 2016 года нашелъ такое, когда писалъ "Орфея", — меня тогда гренадерскаго вида дама поймала на Львиномъ мосту пьянаго, завернутаго въ шарфъ по уши (шапку я потерялъ наканунѣ въ кабакѣ), кормящаго въ полубезсознательномъ состояніи голубей нарѣзныиъ батономъ, и поздравила "съ восьмымъ мартомъ" очень милой крохотной открыткой въ видѣ сердца и со словами: "Дѣвушка, что вы такъ грустите!". На мой благодарственный нарочитый басокъ отвѣчала почти безтрепетно, но съ лукавымъ блескомъ въ глазахъ. А писалъ я пьяный виномъ изъ пакета на Львиномъ мосту въ такомъ духѣ: Гдѣ рѣка съ мостомъ перекрещена И запаяна сводомъ домовъ, Мнѣ дождливая пѣсня завѣщана По обѣтамъ мучительныхъ сновъ. Вдоль каналовъ — я на руку падаю, Твою руку — какъ лиры дуга, Съ молчаливой и черной отрадою, Что я только глаголовъ слуга. Берега — облетѣлы и сиры, Жолть пространства и желчность рѣки. Опустѣвшихъ небесъ канониры Разбиваютъ пространства полки. Тамъ есть улица — Богу поручены Эти десять поблекшихъ лачугъ, Всѣ сутулы, какъ болью навьючены, Петербургскихъ губительныхъ вьюгъ. Изъ окна наблюдаетъ онъ, выспрянный, Распахнувъ два огромныхъ крыла, И при немъ даже высь пряна, И честна, кто доселѣ лгала. И чѣмъ больше душа трепетала, Тѣмъ больнѣе ломались крыла... И т.д.

Въ РФ стали опаздывать поѣзда. Не это ли истинное "Пыпа. Итоги"?

ДОМ ИПАТЬЕВА, 1918 – 1977 …расстрелять бывшего царя Николая Романова, виновного перед народом в бесчисленных кровавых преступлениях. …решить вопрос о сносе особняка в порядке плановой реконструкции города. (Из резолюций) Что Кромвель, Робеспьер и Бонапарт Перед уральским областным советом! Постановить: «Разбойникам отпетым – Войти в цареубийства авангард». Не счесть других подвалов и мансард, Но ты был избран тем уральским летом, Здесь русский флаг окрасил алым цветом Последыш триколоровых кокард. Здесь – на обоях слово Belsatzar, Здесь – беснованье черни и угар, Здесь – основанье будущего храма; Жди перевоплощения, пока Тебя разносит пьяная рука Под гогот торжествующего хама.

Давно не было.

...Но на растущую всечасно Лавину небывалыхъ бѣдъ Невозмутимо и безстрастно Глядятъ: историкъ и поэтъ. Людскіе войны и союзы, Бывало славили они. Разочарованные Музы Припомнили имъ эти дни — И нынѣ, гордыя, составить Два правила велѣли впредь: Разъ: побѣдителей не славит. Два: побѣжденныхъ не жалѣть. В.Х.

*** Съ красоткой записной безпечно Платить за столъ, не глядя въ счетъ, — Пусть страсть ея недолговѣчна И дольше ночи не живетъ. Гулять до утра безъ разсчета, Благословляя токъ вина, Затѣмъ, что для рабовъ — работа, А жизнь-то все-таки одна. Забыть тяжелый трудъ напрасный, Его съ собой не заберешь, Пусть на сердцѣ нарывъ неясный, — Благонамѣренность есть ложь. А день тяжелаго похмелья Проспи безъ жалобы одинъ: Былъ часъ предсмертнаго веселья, — Его ты слабый господинъ.