Дортуаръ пепиньерокъ

Рылся въ записныхъ книжкахъ. Отъ 8 марта 2016 года нашелъ такое, когда писалъ "Орфея", — меня тогда гренадерскаго вида дама поймала на Львиномъ мосту пьянаго, завернутаго въ шарфъ по уши (шапку я потерялъ наканунѣ въ кабакѣ), кормящаго въ полубезсознательномъ состояніи голубей нарѣзныиъ батономъ, и поздравила "съ восьмымъ мартомъ" очень милой крохотной открыткой въ видѣ сердца и со словами: "Дѣвушка, что вы такъ грустите!". На мой благодарственный нарочитый басокъ отвѣчала почти безтрепетно, но съ лукавымъ блескомъ въ глазахъ. А писалъ я пьяный виномъ изъ пакета на Львиномъ мосту въ такомъ духѣ: Гдѣ рѣка съ мостомъ перекрещена И запаяна сводомъ домовъ, Мнѣ дождливая пѣсня завѣщана По обѣтамъ мучительныхъ сновъ. Вдоль каналовъ — я на руку падаю, Твою руку — какъ лиры дуга, Съ молчаливой и черной отрадою, Что я только глаголовъ слуга. Берега — облетѣлы и сиры, Жолть пространства и желчность рѣки. Опустѣвшихъ небесъ канониры Разбиваютъ пространства полки. Тамъ есть улица — Богу поручены Эти десять поблекшихъ лачугъ, Всѣ сутулы, какъ болью навьючены, Петербургскихъ губительныхъ вьюгъ. Изъ окна наблюдаетъ онъ, выспрянный, Распахнувъ два огромныхъ крыла, И при немъ даже высь пряна, И честна, кто доселѣ лгала. И чѣмъ больше душа трепетала, Тѣмъ больнѣе ломались крыла... И т.д.