Дортуаръ пепиньерокъ

Дети — странный народ, они снятся и мерещатся Эти слова — начало рождественского рассказа Достоевского «Мальчик у Христа на елке». Вопрос о детских страданиях в нем ставится не с меньшей остротой, чем в «Братьях Карамазовых». Как можно принять мир, в котором допущена гибель малых, безвинных детей, оставленных на холодных улицах Петербурга? Как можно принять Бога, создавшего такой мир? Достоевский, впрочем, предлагает посмотреть на вопрос иначе. Допустим, что Бога нет и все позволено. Коли все человечество примет этот взгляд, избавится ли мир тотчас от детских страданий? Страданий может стать больше или меньше, но полностью мир не очистится от них никогда. Потому что есть болезни и стихийные бедствия, есть социальная неустойчивость, есть элементарные человеческие пороки, наконец. Или, допустим, человечеству-таки удалось изобрести формулу счастья и спасти всех детей от страдания (представим и это!). Но ведь и в таком случае сохранится в памяти человечества истории о безвинно страдавших детях недавнего и далеко от прошлого. Что делать с ними, как оправдать их смерть? Неужто лишь счастьем ныне живущих? Значит, и без Бога вопрос остается в силе: как принять мир, в котором возможны детские страдания? Человеку с обостренным нравственным чувством, в таком случае, остается лишь один выход — самоубийство. Достоевский гениально это показывает в статье «Приговор». И так же гениально — в образе Кириллова. Самоубийство как окончательное подтверждение своего радикального не согласия с миром, так дурно и зло устроенном, где человеческая жизнь, в конечном счете — только пустая и глупая шутка. Гениальность Достоевского — в умении формулировать доказательство от обратного. Что, если Бог есть? Это то решение, к которому склоняет Достоевский читателя в «Мальчике у Христа на елке». Единственно возможное оправдание — с точки зрения как логической, так и нравственной — страдания детей состоит в том, что после смерти они все они в конце своего трагического земного пути очутятся у Христа на ёлке. И узнал он, что мальчики эти и девочки все были всё такие же, как он, дети, но одни замерзли еще в своих корзинах, в которых их подкинули на лестницы к дверям петербургских чиновников, другие задохлись у чухонок, от воспитательного дома на прокормлении, третьи умерли у иссохшей груди своих матерей, во время самарского голода, четвертые задохлись в вагонах третьего класса от смраду, и все-то они теперь здесь, все они теперь как ангелы, все у Христа, и он сам посреди их, и простирает к ним руки, и благословляет их и их грешных матерей... А матери этих детей все стоят тут же, в сторонке, и плачут; каждая узнает своего мальчика или девочку, а они подлетают к ним и целуют их, утирают им слезы своими ручками и упрашивают их не плакать, потому что им здесь так хорошо... Любое другое оправдание детских страданий, как и людских страданий вообще, осмысление от политики, социологии или даже высшей математики «божественной гармонии» — недостаточно, оскорбительно, зло.