90% культуры

Гоголь и макароны. …Третьего числа, часа за два до обеда, вдруг прибегает к нам Гоголь, вытаскивает из карманов макароны, сыр пармезан и даже сливочное масло и просит, чтоб призвали повара и растолковали ему, как сварить макароны. …Когда подали макароны, которые, по приказанию Гоголя, не были доварены, он сам принялся стряпать. Стоя на ногах перед миской, он засучил обшлага и с торопливостью, и в то же время с аккуратностью, положил сначала множество масла и двумя соусными ложками принялся мешать макароны, потом положил соли, потом перцу и, наконец, сыр и продолжал долго мешать. Нельзя было без смеха и удивления смотреть на Гоголя; он так от всей души занимался этим делом, как будто оно было его любимое ремесло, и я подумал, что если б судьба не сделала Гоголя великим поэтом, то он был бы непременно артистом-поваром. Как скоро оказался признак, что макароны готовы, то есть когда распустившийся сыр начал тянуться нитками, Гоголь с великою торопливостью заставил нас положить себе на тарелки макарон и кушать. Макароны точно были очень вкусны, но многим показались не доварены и слишком посыпаны перцем; но Гоголь находил их очень удачными, ел много и не чувствовал потом никакой тягости, на которую некоторые потом жаловались. Во все время пребывания Гоголя в Москве макароны появлялись у нас довольно часто… С. Аксаков …Особенно хорошее расположение духа вызывали в нем любимые им макароны; он тут же за обедом и приготовлял их, не доверяя этого никому. Потребует себе большую миску и с искусством истинного гастронома начнет перебирать их по макаронке, опустит в дымящуюся миску сливочного масла, тертого сыру, перетрясет все вместе и, открыв крышку, с какой-то особенно веселой улыбкой, обведя глазами всех сидящих за столом, воскликнет: "Ну, теперь ратуйте, людие!" Д. Погодин

…Но все таки кажется несомненным, что европейцу, какой бы он ни был национальности, всегда легче выучиться другому европейскому языку и вникнуть в душу всякой другой европейской национальности, чем научиться русскому языку и понять нашу русскую суть. Даже нарочно изучавшие нас европейцы, для каких нибудь целей (а таковые были), и положившие на это большой труд, несомненно уезжали от нас, хотя и много изучив, но все таки до конца не понимая иных фактов и даже, можно сказать, долго еще не будут понимать, в современных и ближайших поколениях по крайней мере. Всё это намекает на долгую еще, может быть, и печальную нашу уединенность в европейской семье народов; на долгие еще в будущем ошибки европейцев в суждениях о России; на их видимую наклонность судить нас всегда к худшему и, может быть, объясняет и ту постоянную, всеобщую, основанную на каком то сильнейшем непосредственном и гадливом ощущении враждебности к нам Европы; отвращение ее от нас как от чего то противного, отчасти даже некоторый суеверный страх ее перед нами и – вечный, известный, давнишний приговор ее о нас: что мы вовсе не европейцы… Мы, разумеется, обижаемся и изо всех сил таращимся доказать, что мы европейцы… 1876 205 лет со дня рождения Федора Михайловича Достоевского.

Осень. Копают картошку. Жгут в огороде ботву. Все-таки грустно немножко в этом моем «наяву». Поле, как после болезни: стрижено-брито... В лесу за ночь деревья облезли, листья - внизу. Лает собака. Причина: вышел мужик на крыльцо. Птица, едва различима, чертит кольцо. Вот и не пишется... Знобко. Печь затопи, дуралей! Ну а стихи - на растопку, чтобы теплей... Глеб Горбовский. 1970 Станислав Брусилов. Осень на пороге. 2026.

…Иван Васильевич, в теорию которого входило, между прочим, открытие о том, что текст на репетициях не играет никакой роли и что нужно создавать характеры в пьесе, играя на своём собственном тексте, велел всем переживать это зарево. Вследствие этого каждый бегущий к окну кричал то, что ему казалось нужным кричать. - Ах, Боже, Боже мой! – кричали больше всего. - Где горит? Что такое? – восклицал Адальберт. Я слышал мужские и женские голоса, кричавшие: - Спасайтесь! Где вода? Это горит Елисеев!! (Черт знает что такое!) Спасите! Спасайте детей! Это взрыв! Вызвать пожарных! Мы погибли! Весь этот гвалт покрывал визгливый голос Людмилы Сильвестровны, которая кричала уж вовсе какую-то чепуху: - О, Боже мой! О, Боже всемогущий! Что же будет с моими сундуками?! А бриллианты, а мои бриллианты!! Темнея, как туча, я глядел на заламывавшую руки Людмилу Сильвестровну и думал о том, что героиня моей пьесы произносит только одно: - Гляньте… зарево… Михаил Булгаков. Театральный роман. Первая публикация в СССР - журнал "Новый мир", 1965, август.

Старый большевик Мануильский, артист Щукин и ленинский смех. Михаил Ромм рассказывает.

…Я позирую папе. В красной матроске, синей юбке, волосы распущены. Ставлю вазу с цветами на шкаф карельской березы. Позировать трудно: руки, поднятые вверх, устают, шея болит. Но папе нужно - значит, буду терпеть! В перерывах торчу у окна. "Сиди, сиди у окна, - говорит папа. - Пусть видят, что и у нас в окне красное…" И.Б. Кустодиева. Дорогие воспоминания. Б.М. Кустодиев. Девочка с цветами. 1917.

Мы бандито, гангстерито, Итальяно мы пиццанто уважанто? Оу ес… "Пицце не место в российских школах!" - неожиданно заявила советник президента РФ Ямпольская

Из-под моей подушки Глядит сурово Пушкин Глазами мудрости столетий. Кто мог подумать раньше, Что Пушкин – классик старший – Придет в степной улусный летник, И, как учитель строгий, Расскажет нам дороги Сраженной крепостной России. Крутым горя желаньем, Ты ждал зари желанной, Она теперь взошла над нами: В Октябрьском пожаре Обуглен мир проклятый, старый, Народы мучивший веками. В колхозной юрте, школе – Ты, Пушкин, не разлучный спутник. Ты много песен сложил, Что и сейчас тревожат Сердца колхозной молодежи. И я строчу их тоже… Но только я их множу На песни молодежи Из жизни радостной, хорошей… Данри Хилтухин. Родина счастливых. Стихи. Улан-Удэ, Бурят-монгольское государственное издательство, 1936.

Виктор Михайлович Васнецов рисует "вслепую" по памяти Максима Горького, сидящего рядом с ним. Горький в восторге. Ялта, 1900.

С Днём народного единства!

Вновь вернулся к перечитыванию Одоевцевой. Остановился на том, как относились к Блоку многие поэты после опубликования "Двенадцати". Особенно старался его бывший ближайший друг Пяст - теперь он не подает Блоку руки "и чрезвычайно мучается этим, стараясь всем, и главное себе, доказать свою правоту…" Что за знакомая риторика, думаю? А ведь так наша протестная интеллигенция "замазывает" тех, кто оказался не на их "светлой" стороне. Прежние таланты и заслуги обнуляются, а на их место приходит "служение кровавому режиму диаволу". …Мандельштам явно польщен. Он гордо закидывает голову и поправляет галстук. – Вы маг и волшебник, – восклицает Пяст восторженно. – Из всех современников я могу сравнить вас только с Блоком, только с ним одним, тоже волшебником, он тоже творит чудеса. Магия... Да, иначе не назовешь его стихов. – По лицу Пяста проходит нервная дрожь. – Но в этом большая опасность, Осип Эмильевич. Сможете ли вы справиться с духами, которых вызвали к жизни? А? Не погубят ли они вас, как погубили Блока, заставив создать «Двенадцать»? Достаточно ли вы сильны? И сумеете ли вы отличить белую магию от черной? Не станете ли и вы, незаметно для самого себя, как он, служить дьяволу? Георгий Иванов с комическим отчаянием поднимает руки к потолку: – Увы, увы! Блок не сумел... Заметили ли вы, что от него чуть-чуть, легонько, а все же попахивает серой со времени «Двенадцати»? Ирина Одоевцева. На берегах Невы.

Особенности национального вранья. В 1873 году в Петербурге проходила Академическая выставка русских художников, которую потом собирались отправлять на Всемирную выставку в Вену. На неё заглянул Фёдор Михайлович Достоевский: …Не думаю, чтобы поняли, например, Перова, «Охотников». Я нарочно назначаю одну из понятнейших картин нашего национального жанра. Картина давно уже всем известна: «Охотники на привале»; один горячо и зазнамо врёт, другой слушает и из всех сил верит, а третий ничему не верит, прилёг тут же и смеётся... ⠀ Что за прелесть! Конечно, растолковать – так поймут и немцы, но ведь не поймут они, как мы, что это русский враль и что врёт он по-русски. Мы ведь почти слышим и знаем, об чём он говорит, знаем весь оборот его вранья, его слог, его чувства. ⠀ Я уверен, что если бы г-н Перов (и он наверно бы смог это сделать) изобразил французских или немецких охотников (конечно, по-другому и в других лицах), то мы, русские, поняли бы и немецкое и французское враньё, со всеми тонкостями, со всеми национальными отличиями, и слог и тему вранья, угадали бы всё только смотря на картину. ⠀ Ну а немец, как ни напрягайся, а нашего русского вранья не поймёт. Конечно, небольшой ему в том убыток, да и нам опять-таки, может быть, это и выгоднее; но зато и картину не вполне поймёт, а стало быть, и не оценит как следует; ну а уж это жаль, потому что мы едем, чтобы нас похвалили… Ф.М. Достоевский. Дневник писателя. 1873. В.Г. Перов. Охотники на привале. 1871.

Мой щенок Бро - самый умный человек на свете. А я очень люблю поговорить с умными людьми. Особенно о литературе. Да еще и осенью. И 2 ноября мы начинаем выпуск еженедельного подкаста «Разговоры с Бро. Читаем не жопой». Каждый понедельник вас будет ждать новый подкаст, а каждый божий день ( и сегодня тоже) нарезки из него и рилсы. Мы будем прокачивать самую сексуальную часть тела - мозг! И да будут к нам благосклонны люди и алгоритмы соцсетей Инстаграм Ютуб Тикток ВК Рутуб

…Теперь же, напротив, весьма часто фраза "Я не понимаю этого" выговаривается почти с гордостью, по меньшей мере с важностью. Человек тотчас же как бы ставится этой фразой на пьедестал в глазах слушателей и, что еще комичнее, в своих собственных, нимало не стыдясь при этом дешевизны приобретенного пьедестала. Ныне слова "Я ничего не понимаю в Рафаэле" или "Я нарочно прочел всего Шекспира и, признаюсь, ровно ничего не нашел в нем особенного" - слова эти ныне могут быть даже приняты не только за признак глубокого ума, но даже за что-то доблестное, почти за нравственный подвиг. Да Шекспир ли один, Рафаэль ли один подвержены теперь такому суду и сомнению?.. Ф.М. Достоевский. Дневник писателя. 1876.

…Следует отказаться от школярской привычки оценивать историю по пятибалльной системе. История не меню, где можно выбирать блюда по вкусу. Ю.М. Лотман

Владимир Маковский. Беседа. Материалист-практик и идеалист-теоретик. 1900.

" Скоро я пригляделся ко всей труппе. Признаюсь, я и до моего невольного актерства никогда не был высокого мнения о провинциальной сцене. Но благодаря Островскому в моем воображении все-таки засели грубые по внешности, но нежные и широкие в душе Несчастливцевы, шутоватые, но по-своему преданные искусству и чувству товарищества Аркашки... И вот я увидел, что сцену заняли просто-напросто бесстыдник и бесстыдница. Все они были бессердечны, предатели и завистники по отношению друг к другу, без малейшего уважения к красоте и силе творчества, — прямо какие-то хамские, дубленые души! И вдобавок люди поражающего невежества и глубокого равнодушия, притворщики, истерически холодные лжецы с бутафорскими слезами и театральными рыданиями, упорно отсталые рабы, готовые всегда радостно пресмыкаться перед начальством и перед меценатами... Недаром Чехов сказал, как-то: "Более актера истеричен только околоточный. Посмотрите, как они оба в царский день стоят перед буфетной стойкой, говорят речи и плачут". Но театральные традиции хранились у нас непоколебимо. Какой-то Митрофанов-Козловский, как известно, перед выходом на сцену всегда крестился. Это всосалось. И каждый из наших главных артистов перед своим выходом непременно проделывал то же самое и при этом косил глазом вбок: смотрят или нет? И если смотрят, то наверно уж думают: как он суеверен!.. Вот оригинал!.." Как я был актёром. 1903. #театр #был_актером

…В политехническом музее – «Встреча Нового года с имажинистами». Мы с Есениным – молодые, веселые. Дразним вечернюю Тверскую блестящими цилиндрами. Поскрипывают саночки. Морозной пылью серебрятся наши бобровые воротники. Есенин заводит с извозчиком литературный разговор: – А скажи, дяденька, кого ты знаешь из поэтов? – Пушкина. – Это, дяденька, мертвый. А вот кого ты из живых знаешь? – Из живых нема, барин. Мы живых не знаем. Мы только чугунных… Анатолий Мариенгоф

Живешь в таком климате, того гляди снег пойдет, а тут еще эти разговоры... Чехов. Три сестры.

Здесь все, Никита, Стас, Гена, Турбо и Дюша Метелкин. Весь цвет поуехавшей протестной интеллигенции возбужден до чрезвычайности. Французы, только не останавливайтесь! Вы невероятные!