Китай без иллюзий — как он есть.
Меня зовут Константин Алтунян.
28 лет живу и работаю в Китае. Переговорщик, китаевед, эксперт по бизнесу с Поднебесной. Лектор в Сколково и ВШЭ.
По любым вопросам: @molinye
Subscribers3.1K −10 24h
Reach per post (ERR)6.9%216 avg views
Posting1.3/daylast 14 hours ago
Reactions per 1K views35.7❤ 👍 🔥
Есть одна вещь, которой, как мне кажется, нам действительно стоило бы поучиться у Китая, — отношению к собственной истории.
Нельзя бесконечно строить будущее, каждый раз начиная с разрушения прошлого. К сожалению, наша страна неоднократно пыталась именно так и поступать: менялась эпоха — и вместе с ней старались вычеркнуть людей, символы, идеи, а иногда и целые десятилетия. Как будто, отказавшись от собственной памяти, можно начать жизнь страны с чистого листа.
В Китае во многом пошли другим путём.
Мао Цзэдун тоже далеко не ангел. Китай прекрасно знает цену ошибкам «Большого скачка» и Культурной революции. Многие его решения официально признаны ошибочными. Но самого Мао из китайской истории не выбросили. Он по-прежнему остаётся одним из главных символов государства, революции и создания КНР. Его портрет всё так же висит над воротами Тяньаньмэнь, его образ остаётся частью государственной символики и исторической памяти.
Потому что без Мао невозможно представить и объяснить современный Китай — каким бы сложным и противоречивым ни было его наследие.
Любопытно, что и сам Мао когда-то рассуждал похожим образом о Сталине. После XX съезда КПСС он говорил о двух «мечах» — Ленине и Сталине — и предупреждал, что, выбрасывая один, очень легко вслед за ним выбросить и другой.
И ведь, если посмотреть на дальнейшую историю СССР, предупреждение Мао выглядит почти пророческим. Сначала начали с разоблачения и отрицания Сталина. Затем постарались забыть уже самого Хрущёва, ещё позднее стало принято смеяться над Брежневым и превращать целую эпоху в набор анекдотов о «застое». Постепенно под сомнение поставили уже не отдельных руководителей, а сам советский проект, его достижения, идеалы и в конечном счёте право на существование.
Каждое новое поколение руководителей словно пыталось доказать свою правоту через отрицание предыдущего. И в какой-то момент оказалось, что от общего исторического фундамента почти ничего не осталось. А затем и сам Советский Союз, казавшийся ещё совсем недавно незыблемым, лопнул практически как мыльный пузырь.
Китай, говорил Мао, поступил иначе: «Мы защищаем Сталина, но одновременно критикуем его ошибки».
Наверное, в этой формуле и заключается главное: признать ошибки — не значит отказаться от собственного прошлого.
Причём интересно, что и с имперским прошлым Китай не стал поступать исключительно по принципу полного уничтожения памяти. Символична судьба последнего императора Пу И. После войны, заключения и многолетнего перевоспитания его не расстреляли и не заставили навсегда исчезнуть из истории. Он вернулся в общество, жил обычной жизнью, работал, а позднее стал членом Народного политического консультативного совета Китая.
История великой страны вообще редко бывает исключительно светлой или исключительно тёмной. В ней есть великие достижения и страшные ошибки, герои и весьма неоднозначные личности, периоды расцвета и трагедии. Но всё это — части одной истории одной страны.
Прошлое можно и нужно переосмысливать. Его ошибки необходимо признавать, изучать и по возможности исправлять. Но вычёркивать прошлое опасно.
Потому что народ, который постоянно отказывается от собственной истории, в конце концов рискует отказаться и от самого себя.
Продолжу утренний разговор о статье Foreign Affairs и китайском перепроизводстве.
Итак, главный вопрос, на котором мы остановились:
а действительно ли Китай производит слишком много?
Западные экономисты называют происходящее overcapacity — избыточными производственными мощностями. Китай отвечает примерно следующее: мы не производим слишком много, мы просто научились производить дешевле и эффективнее вас.
И ведь определённая логика здесь есть.
Если китайский завод способен производить электромобиль дешевле немецкого, аккумулятор дешевле корейского, солнечную панель дешевле европейской, а промышленное оборудование дешевле американского, то где заканчивается нормальная конкуренция и начинается «перепроизводство»?
Представим совсем простой пример.
Китай может произвести условные 50 миллионов автомобилей, а его внутреннему рынку столько не нужно.
Что делать?
Можно закрыть заводы, уволить людей и списать миллиарды уже вложенных инвестиций.
Можно попытаться резко увеличить внутреннее потребление.
А можно отправить эти автомобили на мировой рынок.
Китай совершенно логично выбирает третий вариант.
Но здесь возникает проблема уже не Китая, а всего остального мира.
Потому что мировой рынок не бесконечен. Если доля Китая действительно будет приближаться к 40–45% мирового промышленного производства, каждый дополнительный китайский автомобиль, станок, аккумулятор или солнечная панель потенциально означает, что где-то не будет произведён немецкий, французский, японский, корейский или американский аналог.
И тогда экономический вопрос превращается в политический.
США и Европа будут вводить пошлины, квоты, требования локализации и всевозможные ограничения. Китайские компании, в свою очередь, будут переносить производство в третьи страны и искать новые рынки в Азии, Африке, Латинской Америке и на Ближнем Востоке.
И получается довольно забавная ситуация.
Несколько десятилетий Запад объяснял всему миру преимущества глобализации и свободной торговли. Но когда появилась страна, способная производить промышленную продукцию в таких масштабах и по таким ценам, что собственная промышленность развитых стран начала проигрывать конкуренцию, внезапно оказалось, что у свободной торговли есть пределы.
Поэтому я бы сформулировал проблему несколько иначе, чем Foreign Affairs.
Китай действительно страдает от перепроизводства — или мир впервые столкнулся с промышленной державой такого масштаба и эффективности, что остальные страны вынуждены административно защищать от неё собственную промышленность?
И самое интересное, на мой взгляд, заключается в том, что верными могут быть оба утверждения одновременно.
У Китая действительно существует серьёзный дисбаланс между производством и внутренним потреблением. Но одновременно разговоры о китайских «избыточных мощностях» становятся очень удобным объяснением того факта, что конкурировать с китайской промышленной машиной становится всё сложнее.
И вот это уже действительно может стать одной из главных экономических проблем ближайшего десятилетия.
Курильницы — очень важная часть китайской культуры.
На протяжении веков в Китае благовония сопровождали религиозные церемонии, чайные действа, занятия каллиграфией и просто неспешные минуты созерцания.
А посмотрите, какая изящная вещица. Казалось бы, всего лишь сосуд для благовоний, а сколько внимания к форме, пропорциям и мельчайшим деталям.
Вот за такие вещи я и люблю традиционную китайскую культуру: даже самый утилитарный предмет здесь легко превращается в маленькое произведение искусства.
На Foreign Affairs вышла интересная статья, и я решил её разобрать. Тем более что тема, на мой взгляд, гораздо интереснее привычных разговоров о том, что «китайская экономика вот-вот рухнет».
Автор обращает внимание на довольно парадоксальную ситуацию. Китай сегодня производит огромное количество товаров, но внутренний рынок уже не способен поглощать всё это производство. В результате всё большая его часть отправляется за границу.
В прошлом году торговый профицит Китая достиг рекордных 1,2 трлн долларов.
Масштаб китайской промышленности вообще трудно представить. Сегодня на Китай приходится около 30% мирового промышленного производства, а к 2030 году эта доля, по некоторым прогнозам, может приблизиться к 45%.
Вдумайтесь: почти половина всего мирового промышленного производства потенциально может приходиться на одну страну.
Foreign Affairs видит здесь серьёзную проблему. После кризиса недвижимости внутренний спрос в Китае заметно ослаб, но заводы никуда не исчезли. Более того, компании продолжают расширять производство даже тогда, когда падает рентабельность.
Причины вполне понятны: дешёвые кредиты, поддержка местных властей, огромные уже сделанные инвестиции и жесточайшая конкуренция между самими китайскими производителями.
Особенно хорошо это видно на примере автомобильной промышленности.
Китай располагает мощностями примерно для производства 25 млн электромобилей и гибридов в год, тогда как внутренний спрос составляет около 12 млн. А общие производственные мощности китайского автопрома оцениваются примерно в 55 млн автомобилей в год.
То есть машин Китай потенциально способен производить гораздо больше, чем способен продать собственным гражданам.
Куда девать остальные?
Ответ очевиден — на экспорт.
И китайские автомобили действительно всё активнее идут на внешние рынки. Причём возникает довольно любопытный парадокс: китайский автомобильный экспорт продолжает стремительно расти даже тогда, когда продажи внутри самой страны начинают буксовать.
На первый взгляд диагноз Foreign Affairs выглядит вполне логично: Китай столкнулся с огромным перепроизводством, которое теперь пытается экспортировать всему остальному миру.
Но вот здесь у меня возник один вопрос.
А действительно ли это перепроизводство?
Продолжим вечером.
Про «Одиссею» Нолана у меня после просмотра осталось очень много мыслей, возможно, когда-нибудь соберу их в отдельный пост. Но один момент не дает покоя уже сейчас.
Почему из самого Одиссея сделали какого-то неумеху в морском деле?
Все-таки речь идет об одном из величайших мореплавателей античного мира. Человеке, который у Гомера сам прекрасно разбирается в кораблях, ветрах, звездах, способен построить судно и вести его через море.
А в фильме получается довольно забавная картина: кораблем фактически командует его помощник в исполнении индийского актера — видимо, без обязательной современной инклюзивности сегодня уже никуда, — он объясняет, куда плыть, что делать и как управлять кораблем, а великий Одиссей в исполнении Мэтта Дэймона стоит рядом, слушает и со всем соглашается.
То есть героя, имя которого две с половиной тысячи лет является практически синонимом великого морского путешествия, превратили чуть ли не в пассажира на собственном корабле.
Очень странное режиссерское решение.