Тени Руси

Рыцари Руси В русской культуре вообще отсутствуют рыцарские образы мужчин, даже самые выдающиеся не дотягивают до рыцарского канона свободного борца за справедливость. Былинные витязи – шальные искатели приключений, "сарацина в поле спешить, руку правую потешить", их предел – пограничная служба киевскому князю. Не является рыцарем ни один из коллекции Достоевского: ни полоумный Мышкин, ни невротик Раскольников, ни мямля Алеша Карамазов, ни безумный Ставрогин. Печорин Лермонтова, рыцарь наизнанку, творящий бред и глумящийся над женщинами. Базаров Тургенева – "рыцарь скальпеля и лягушки", с железной волей и кодексом чести, но напоказ отрицающий любовь, эстетику, благородство, и ломающийся об любовь к Одинцовой. Его рыцарство проявляется лишь в финале, в мужественном и спокойном принятии смерти. Андрей Болконский "Войны и мира" – мечтающий о военной славе и разочаровывающийся в ней на Аустерлице. Обломов Гончарова – карикатурный "рыцарь дивана". Все эти герои карикатурные, и каждый "отбит" по-своему: кто головой, кто сердцем, кто смыслом жизни. Сухов из "Белого солнца" – рыцарь социализма, бескорыстный, храбрый и честный, но инструмент системы с кастрированной личной жизнью. Он идет "освобождать женщин Востока", пока его собственная прекрасная дама Екатерина Матвеевна годами ждёт его в одиночестве, и видимо не дождется – вместо семьи с ней он губит себя в песках, приближая 1937й год. Героические образы мужчин советского времени - рыцари коллективного сюзерена, состоящего из безликих бюрократов, и это все обесценивает. Рыцарь не может подчиняться бюрократам. Он может подчиняться только собственной чести и совести. И это причина, почему с 13 века в жесткой автократической вертикали Руси-России и не могли появиться рыцари. Им не было места в системе, где главным было служение государю, а личная честь вторична по отношению к "интересам государства". Рыцарство — это всегда договор. Вассал служит сеньору, пока тот соблюдает правила. Если сеньор неправ, рыцарь может выйти из подчинения. В России же после монгольского нашествия и формирования Московского царства сложилась система служилого сословия: дворянин был не вассалом, а "холопом государевым". Самые родовитые бояре в письмах к царю подписывались Ивашками и Петрушками. В такой вертикали понятие "личной правды" выше воли монарха приравнивалось к госизмене и бунту. Рыцарь служит идее, Богу или даме, но только через своё "Я". В российской системе "Я" растворялось в служении Отечеству или Престолу. Восстание декабристов – попытка рыцарского ордена навязать свою правду государю, закончившаяся виселицей и Сибирью. Если на Западе рыцарство было силой, ограничивающей произвол (Великая хартию вольностей), то в России было "антирыцарство" – опричнина Ивана Грозного, орден карателей, уничтожавших потенциальных рыцарей в интересах царя. Именно поэтому Печорин или Ставрогин творят "бред". У них есть рыцарская закваска, есть потребность в подвиге и чести, но нет социальной ниши, где эта честь могла бы реализоваться. В жесткой вертикали им остается либо тупое подчинение ("служить бы рад, прислуживаться тошно"), либо разрушительный бунт, либо саморазрушение от скуки. Получается, что русская литература — это летопись "несостоявшихся рыцарей", которым система не оставила места для подвига, кроме области чистого духа или полного безумия. Единственный просвет - Слово о полку Игореве, где князь Игорь говорит перед лицом солнечного затмения о том, что лучше быть убитым, чем испугавшимся - "Братие и дружино! Луце ж бы потяту быти, неже полошену быти!" Солнечное затмение для человека XII века – это прямой "стоп-сигнал" от Бога, физическое воплощение хтонического ужаса. Выбирая смерть вместо покорности испугу, Игорь действует как классический герой эпического рыцарства. (продолжение в комментарии)