ЕГОР СЕННИКОВ

зову этим вечером на «Приключение», в лодке ещё остались места. перекипая словами от волнения, Оливье Ассаяс называл этот фильм поделившим весь кинематограф на до и после. с тех пор мы настолько разошлись по своим историям кино, что взволнованно говорить про его общие места — занятие уязвимое. но я попробую. а заодно расскажу про человека, который отводил торнадо от Моники Витти, про каннские смешки и выпавший эпизод игры на обочине.

Одного взгляда на это фото мне хватило, чтобы провалиться в странные воспоминания о прошлом. «На станции Токсово обнаружены волки», — пела Наталия Медведева в 1993 году. А у меня на станции Обухово обнаружилась огромная часть юности. Больше всего в этой фотографии (автор — Александр Стаканов), меня поражает дата, когда был снимок сделан. Это 1989 год, за 4 года до того как я родился. Но здесь все абсолютно также, как и 17 лет спустя, когда каждый день я здесь стал проводить часы своей жизни. Не изменилось ничего, буквально ниичего — и лишь когда в конце нулевых у РЖД появятся деньги на строительство вычурно огромного перехода-вокзала, с лифтами и широкими окнами, станет ясно, что новые времена добрались и до «Обухово». — Эй, брат! Держись! Мне протягивает руку какой-то мужик в потрепанном спортивном костюме. Я как раз протопал от станции метро по гравию, перешагивая рельсы, и собираюсь залезть на платформу — так здесь делают все безбилетники. Хватаю руку, подтягиваюсь и залезаю. Мужик улыбается и начинает рассказывать, что недавно вышел и теперь едет к сыну в Саблино. Из полиэтиленового пакета достает игрушку — солдатик в форме британского гвардейца. Я улыбаюсь и говорю, что сыну должно понравиться. Мужик тоже улыбается; из того же пакета достает банку «Охоты» и открывает с громким пшиком. Я жил в пригороде Петербурга, а школа была в городе; каждый день я совершал путешествие до Обухова и от него. Днем было несколько часов, когда электрички на московском направлении не ходили вообще, уступая время товарнякам и междугородним поездам. Да и после этого полного разрыва в сообщении перерывы между электричками могли длиться по часу. Мимо проносились поезда, уносившие людей в Москву, Адлер и Белгород; а я терпеливо стоял на платформе, поглядывая на время на моей Nokia 1100. Еще 24 минуты. Я гляжу на фото из 1989 года и понимаю, что его можно было сделать и в 2005 — ничего не изменилось бы. И значит и мой, уже постсоветский опыт взросления, был в значительной степени советским: по крайней мере на бытовом, на тактильном уровне. Тот же запах поездов, та же ржавеющая ограда на перроне, асфальт весь в трещинах, голоса дикторов разносящиеся над путями, «… поезд проследует… задерживается… на платформу номер 4…». Ноги скользят по заледеневшим ступенькам, сетка рабица совсем прорвалась, наверху лестницы стоят контролеры и проверяют всех, кто приехал на станцию — сразу, скопом; надо бежать и прыгать на гравий станции. Пышущая румянцем крепкая женщина, нагруженная тюками и мешками. Работяги с Ижорского завода. Школьники из Металлостроя и Тосно. Тихий алкоголик, пахнущий перегаром и похожий на интеллигента трудной судьбы. Пожилые женщины с тележками на колесиках. Молодые девушки с номером журнала Glamour. Немного сумасшедшие люди, которые рассказывают мне о том, каких интеллектуальных высот можно достичь, если каждый день есть сахар с чесноком, запивая растопленным жиром. Гопники, металлисты, панки, менты, клерки… На станции Обухово ты оказываешься среди своих. И ты сам один из них. На страницах «Кенотафа» я уже однажды писал о том, как электрички были для меня одной из школ жизни — и часы, проведенные в Обухово были важной ступенью в этом обучении. Один из моих самых любимых режиссеров — американский документалист-экспериментатор (благодарен судьбе, что мне удалось с ним пообщаться лично), который мастерски собирал монтажные фильмы из старых кинопленок. Пленки покрыты царапинами, искажениями, повреждениями из-за которых не всегда разглядишь само изображение. И из-за этого появляется ощущение, что ты смотришь в прошлое через толщу времени. Как сам он говорил мне: «пленка как нечто, что фиксирует движение и звук, является лучшим приближением к пластическому изображению человеческого сознания». Я смотрю на Обухово, застывшее в 1989 году, но такое родное и знакомое — и думаю, что и я сам — лишь часть этих помех на пленке. Небольшая щербинка на плоскости времени. Когда жизнь началась, Мы танцевали здесь, На колени валясь. #коврик_у_кенотафа #сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

"Свинья - наша главная машина по производству мяса в ближайшие годы!" Советский плакат на языке идиш, 1931 год.

Зебальд написал книгу, идея которой каждому, наверное, приходила хотя бы раз в жизни: о чем думает этот странный незнакомец, сидящий в отдалении на скамейке вокзала? Из этого праздного вопрошания вышла, как всегда у этого автора, до предела наполненная печалью история — о том, что, в сущности, судьба современного человека есть следствие досадного просчета шапкозакидательских проектов модернизма, что все пошло не так и не туда, и мы вынуждены блуждать в поисках своего назначения, своего места в пространстве, не предполагающем ни того, ни другого. Герой провел детство приемышем, живя под другим именем, пока не узнал, что зовут его Жак Аустерлиц, а родители, едва ему исполнилось четыре, переправили его в Англию на поезде, эвакуировавшем детей из потенциально уязвимых перед нацистами семей, в основном, конечно, еврейских. С автором он делится попытками прояснить прошлое, найти следы, вспомнить хоть что-то, относящееся ко времени и месту его рождения. Одновременно исследует идею, скрывающуюся за тем или иным архитектурным сооружением, имевшем в прошлом утилитарное значение: крепость, вокзал, дворец юстиции. В любом подобном проекте, обычно склонном поражать монументальностью, сложностью, величием, ему видится сумбурно проявленная воля к власти. Большинство из крепостей, что он изучал, для своего естественного предназначения оказались не пригодны. «Чем мощнее задуманное нами сооружение, тем явственнее степень неуверенности, скрывающейся за ним», — говорит Аустерлиц. Если составить каталог когда-либо возведенных нами зданий и расположить их в соответствии с размером, станет ясно, что «только служебные постройки, попадающие в раздел строений ниже нормы, такие как охотничья хижина, эрмитаж, домик смотрителя шлюзов, садовый павильон, парковая детская усадьба сообщают, по крайней мере, ощущение мира и покоя». Чем запредельнее масштабы конструкций, тем явственнее «тень будущего разрушения», которую они отбрасывают, будто с самого начала задумывались «с учетом их последующего бытования в виде руины». На примере парижской библиотеки Миттерана, душераздирающей конструкции из четырех циклопических небоскребов, установленных в виде раскрытых книг, герой рассуждает, как в современности выдает себя «официально санкционированная демонстрация все более настойчиво заявляющей о себе потребности положить конец всему, что так или иначе питается жизненными соками прошлого». Аустерлиц размышляет о природе времени и той точке, в которой находится это прошлое, понимая, что такую едва ли можно представить. То, что указывает на некий линейный ход времени, всегда направлено на перемалывание человека и затирание его следов. Прошлое выглядывает из неожиданных углов, как внезапное озарение, и тогда кажется, что «все моменты времени существуют одновременно». Старые снимки, брошенные предметы, случайная мелодия находят потайные пути к душе того, кто им внимает. Через эту едва уловимую связь ощущается спасительное измерение вечности — той, где живут мотыльки, чей полет оставляет в ночном воздухе фантомные зигзаги, блеск которых виден только глазу человека. Это «явление ирреального в реальном», наблюдаемое нами из-за природных световых эффектов или в глазах любимого человека, и воспаляет в нас «глубочайшие чувства или то, что мы принимаем за таковые».

Более того — у тебя в штанах

Мы ничего о нем не знаем. А он — о нас. Погруженный в свои раздумья всадник удаляется от нас и мы смотрим на лошадиный зад, на спину мужчины, на кирасу и шпагу, на шляпу, скрывающую опущенную голову. Жухлая травка, серо-голубое небо впереди — как будто в воздухе разлита бесконечная усталость. Его темная, землистого цвета фигура выделяется на светлом фоне — как будто на нем сконцентрировалась грязь и тяжесть войны, которой не видно конца и края. Все, что остается — ехать вперед на лошади и надеяться, что тебя не вышибут из седла. Словом, перед нами не герой. Это дух войны, колесящий вдоль сожженных город и разграбленных деревень. Тер Борх родился во время небольшой передышки в Восьмидесятилетней войне — длилось 12-летнее перемирие, но испанский двор уже готовился снова начать воевать в Нидерландах и размышлял о взятии крепости Бреда. Когда тер Борху был год, в Праге дворяне-протестанты выкинули из окна имперских наместников-католиков — и тем самым дали старт Тридцатилетней войне. Небольшое мирное лето закончилось и ему на смену пришли изматывающие военные годы. У войны своя логика; она то затухала, то разгоралась вновь, то поднимала на пьедестал новых героев — правителей и генералов, то топила их в крови и грязи. Но ни разу не затухала окончательно; партии мира и войны находились в постоянном конфликте, но не могли задавить друг друга. То не хватало солдат, то умения, кому-то мешало пьянство, другим — интриги, третьим — здоровье. А с ходом времени в войну втягивались все новые участники — каждый надеялся, что уж он-то сможет наконец сказать решающее слово в бесконечном конфликте. И оказывался в том же узком коридоре, где желания никогда не совпадали с возможностями. «Всадника» тер Борх написал в 17 лет; его отец рассказывал, что фигуру мужчины, нарисованную со спину, он впервые изобразил еще в 8 лет. К этому сюжету он будет возвращаться еще не раз в своем зрелом творчестве; современник Вермеера, Халса и де Хоха, тер Борх особенно блестяще будет создавать женские фигуры, написанные сзади. И уделять много внимания деталям — вещам, предметам одежды. Это создает то ощущение недосказанности, которым примечательны и другие его работы. Но во «Всаднике», конечно, это неоднозначность кажется легко разгадываемой — перед нами размышление о тягости войны, о том отпечатке, который она оставляет в душе каждого, кто слишком долго с ней соприкасается. Искусствоведы считают, что у этого сюжета с всадником не было источников во фламандском искусстве; картин на такую тему не создавали — кроме, собственно, ранних работ самого тер Борха. Столкнулся ли он сам с чем-то подобным, когда жил в родном Зволле? Представлял себе такого всадника? Сконцентрировал идею войны в одном образе? Неизвестно. Знаем мы только, что впереди у тер Борха было немало путешествий — Лондон и Испания обогатили его стиль, станет блестящим портретистом и автором жанровых сюжетов. Война так и будет идти. И именно тер Борху судьба уготовит важную роль — в 1648 году в Мюнстере он напишет картину, на которой будут запечатлены участники мирных переговоров, закончивших Тридцатилетнюю войну. Вспоминал ли тер Борх того измученного войной всадника, когда вглядывался в лица и одежду благородных участников мирной конференции? Нет ответа. #коврик_у_кенотафа #сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

В прошлый раз арест члена британской королевской семьи закончился вот так

В день рождения великого Иштвана Сабо хочу всем напомнить о моем тексте о его фильме — «Мефисто». Экранизация романа Клауса Манна получилась высказыванием и на историческую тему, но и комментарием к современности, а также размышлением о собственном опыте Сабо — когда его принудили сотрудничать с венгерским спецслужбами: «Сабо провёл под арестом три дня: у органов не было ничего на него самого, но следователя очень интересовала информация о том, что делали разные знакомые Иштвана в дни революции. Затем его отпустили, предварительно заставив подписать бумагу о сотрудничестве с органами. Теперь по запросу ведомства он должен был сообщать о том, что делают его сокурсники и коллеги. О старшем коллеге: „Ему уже почти сорок, а он одевается как подросток. Мнения о нём неудовлетворительные — возможно поэтому его странные идеи никому не могут навредить“. О знакомом актёре: „В прошлом году сделал несколько замечаний против комсомола“. О набирающем известность писателе из своего окружения: „Во время контрреволюции и сразу после неё стоял на антиправительственных позициях“. Об артисте Яноше Розе: „У него всегда есть деньги, причём непонятно, откуда он их берёт“. Эти отчасти уклончивые, отчасти размытые высказывания — цитаты из донесений, который писал Сабо. Под псевдонимом „Эндре Кекеши“, который ему дал куратор из спецслужб, он рассказывал о знакомых актёрах и режиссёрах — не сообщая о них, впрочем, ничего такого, что могло бы создать им очень серьёзные проблемы. Никого из людей, про которых писал Сабо, не арестовали и лишь за несколькими установили слежку».

+1

💥 Запускаем третий поток лекционного курса по журналистике «Как писать тексты»! Мы снова открываем набор на базовый курс по журналистике для всех, кто хочет лучше разобраться в профессии или прокачать свои навыки работы с текстом — от основ до жанровой специфики. Учиться можно из любой точки России и мира: курс будет проходить в онлайн-формате. 🔎 Что вас ждет? ▪️Разберетесь в основных журналистских жанрах: от новости до фичера ▪️Научитесь собирать фактуру и писать «без воды» ▪️Познакомитесь с основами фактчекинга ▪️Сможете с первого взгляда отличать хороший текст от плохого 👨‍🎓 Кто ведет курс? Павел Никулин — журналист и медиаменеджер, основатель альманаха moloko plus и книжного издательства directio libera. Пришел в журналистику в 2008 году, начинал как новостник и репортер. Работал в таких изданиях, как «Газета.Ru», «Такие дела», «Русская планета», The New Times, «Московские новости», «Большой город». Сотрудничал с изданиями «Рабкор.ру», «Сноб», Colta.ru, FurFur, «Дискурс», «Осторожно Media», «Фронда», «Дробь», Brand, OsTraum, TAZ. Читал лекции по журналистике в России (включая МГУ, НИУ ВШЭ, СПбГУ, РГГУ) и за рубежом (в Университете Лидса, Карловом университете, на социальном форуме в Хельсинки, медиалабораториях в Берлине и Ларнаке). ⏱️ Сколько идет курс? Всего предусмотрено пять вебинаров. Занятия будут проходить раз в неделю, по воскресеньям, с 13:00 до 16:00. Начинаем 1 марта. 🫰 Сколько это стоит? 7500 рублей. Заполнить заявку и оплатить можно на странице курса. Ждем ваши заявки! Увидимся на лекциях!

Мы продолжаем цикл «Живые и мертвые» — совместный проект «Правил жизни» и издания «Кенотаф», в котором авторы сопоставляют фигуры, определившие разные культурные порядки одного времени. В этом этюде рядом оказываются Эммануэль Макрон (политик, собранный из чужих жестов и ролей) и Элвис Пресли (создатель нового мифа и языка). https://www.pravilamag.ru/articles/766313-semidesyatye-jivye-i-mertvye-elvis-presli-i-emmanuel-makron/ #кенотаф_фиты

«Записки Терентия Забытого» Александра Аросева: отблески странных 1920-х Образцовый большевик-интеллектуал пишет от лица обычного партийца 1920-х, вглядываясь в лица товарищей по борьбе. Они искажены мукой, страданием и ожиданием скорой смерти. Резидент «Кенотафа» Егор Сенников продолжает рассказывать о забытой советской литературе 1920-х годов. Одно качество роднит пожилых режиссеров и не очень талантливых писателей и поэтов. Фрагментарность видения — как будто творческое зрение стало хуже и в создаваемом произведении лишь иногда можно разглядеть проблески таланта. В одной сцене или фразе вдруг ощущаешь подлинную жизнь, но она теряется в остальном материале — сыроватом, непропеченном. Александр Аросев, автор «Записок Терентия Забытого» — из таких писателей. В его прозе лишь иногда поблескивают крупинки золота; нужно просеять много воды, чтобы отыскать несколько грамм драгоценного песка. Но с его помощью можно увидеть мир теней, в котором ни мне, ни вам жить не довелось. Мир двадцатых годов — хотите, называйте их «темными», а хотите — «переходными». Таких большевиков как Аросев люди вроде Ленина называли «умницами» и «молодцами». Выходец с Поволжья, эсер и революционер, после 1905 года он поучился в Льеже и Петрограде, но курса не окончил нигде. Видимо, гораздо больше на его формирование повлияло пребывание на острове Капри у Горького. Он вернулся в Россию в 1913 году — тогда правительство амнистировало многих политэмигрантов и немалая их часть тут же устремилась в Россию. И, чаще всего, вовсе не для того, чтобы глотать рыбий жир речных фонарей. 1920–1930-е годы для Аросева — золотое время. В октябре 1917 года он, недавний политзек, отдает приказ стрелять из артиллерии по Кремлю. Гражданская война расползается по стране как огромное пятно крови; одно из ее кровяных телец — Аросев. Он принимает по описи мозг Ленина. Встает во главе ВОКСа, и пытается наладить отношения СССР с западными левыми интеллектуалами. И пишет полуфикшн, полумемуары — от лица обычного солдата партии, который сочиняет стишки и оставляет записки о своей жизни — на каких-то клочках бумаги. Впрочем, тут вся жизнь предстает какими-то клочками, всплесками. Терентий Забытый - скоро его сожрет тиф - живет в мире, который будто порожден воображением чахоточника. Москва двадцатых, в который вчерашний фронтовик не может себе найти места. Чекист, мечтает о том, чтобы показывать на здании ЧК кинофильмы реальных расстрелов — чтобы люди отучались делать плохое. Мужики, поют в военном лазарете о том, как сгорать в кочегарке. Московская соседка-машинистка, готовая отдаться за кусок хлеба, а потом строящая карьеру в партии. Большевик, когда-то завязавший с революцией и заживший частной жизнью, но вернувшийся в партию после Октября – и делающий вид, что всегда был с ней. «Клейнер — особенный человек. „Чекист“ с ног до головы. <…> В звуке голоса его есть что-то детское, манящее. Говорят, что в своей жизни он только однажды улыбнулся, да и то неудачно: какой-то просительнице-старушке сообщил о расстреле ее сына и улыбнулся невольно от волнения. Старушка упала в обморок. С тех пор Клейнер никогда уже больше не улыбался». Разные герои этой сумбурной повести напоминают все вместе рой. Как будто и сознание у них уже коллективное: а ведь повесть начинается с того, что Терентий размышляется — как бы ему так «переломаться», чтобы стать новым человеком. Этот рой гудит. Пристанет к одному лидеру, к другому. Вчера милитаризация осуждалась, а сегодня преподносится как государственная необходимость. Троцкий блистает на партконференциях. Депрессивные партийцы, выпадающие из жизни, злоупотребляют кокаином — и потом пытаются достучаться до голодающих крестьян воззваниями. Герои этого страшного мира следует за меняющимся временем. И сами меняются, пытаясь разглядеть будущее на горизонте. Некоторые сходят раньше. Аросев свой конец встретит на полигоне «Коммунарка». Корабль судьбы несется без ветрил и правил. Куда же он пристанет? #сенников #невозвращённые_имена Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

«В обыденном языке «утешить» — значит как-то примирить человека с наличным (печальным, тяжелым, невыносимым) положением дел (самые «обычные» утешения в этом случае: ничего! всё пройдёт! или: Могло бы быть и хуже!) Утешение, как его употребляют в духовном контексте — скорее нечто противоположное: это ободрение, уверение в том, что всё — и это положение, и себя самого — можно «приподнять», освободить, очистить. Что для этого будут даны силы… Такое утешение — вектор вверх, который внезапно открывается сердцу, выход в свободу из тесноты… Утренняя звезда, восходящее солнце, весенний ветер — всё это образы утешения. Вероятно, это и привлекало к «убогому Франциску» толпы и толпы людей разных возрастов и сословий. Он задел в человеческом сердце какие-то струны, которые долго молчали, но их звука человек всегда — и не сознавая этого — ждёт» Ольга Седакова написала замечательную книгу о Франциске Ассизском — вернее, подобрала и перевела старинные тексты, относящиеся к жизни Франциска, и сопроводила их предисловием и комментариями, они и делают эту книгу чем-то большим, чем просто собрание первоисточников. В ближайшее воскресенье мне выпадет честь поговорить с Ольгой Александровной об этой работе — и о самом Франциске и его братьях. Все будет происходить в доме творчества Переделкино, 15 февраля в 15.00 (зарегистрироваться можно здесь)

Ну понятно: у Толстого — борода и босые ноги, у Пушкина — бакенбарды и дуэльный пистолет, а у Маяковского — желтый жилет и рука в штанинах. А у Чехова? Он в народной памяти навсегда, кажется, забронзовел в образе идеального Интеллигента Интеллигентовича. Пенсне, аккуратная бородка, немного надмирный взгляд из-под линз пенсне, тросточка, костюм-тройка, пальто. Апофеозом этой мифологизации драматурга можно счесть дурацкий памятник в Томске, — там все эти тенденции доведены до своего предела. Но, в целом, любой памятник Чехову воспроизводит одну и ту же идею — задумчивый мыслитель, печальный рыцарь-интеллигент, который грустно взирает на Россию, едучи с острова Сахалин в Вишневый сад. Ирония судьбы: автор «Человека в футляре» и сам потомками помещен в этакий кокон, сквозь который трудно разглядеть истинное лицо человека. А настоящий Чехов — почти неуловимый (Серов так и считал, и с великим портретистом спорить не будешь). На его фотографиях, где он еще не спрятался за пенсне и бородой, видишь удивительно красивого, обаятельного и харизматичного молодого человека. В глазах играют искорки. Чувствуется, что с ним весело смеяться. Но что с ним где сядешь, там и слезешь. И, конечно, что он крепкий, могучий мужик. «Чехов был не просто красавцем, но и поистине богатырской натурой, долго выдерживавшей огромные „перегрузки“ физического и нравственного свойства», — вспоминает Гитович. А Репин уходил уже на какой-то метафизически-национальный уровень и говорил, что «тонкий, неумолимый, чисто русский анализ преобладал в его глазах над всем выражением лица». Начало 1890-х годов. На нас смотрит молодой человек, с некоторой иронией — но понятно, что в следующую же секунду рассмеется удачной шутке. В нем столько подлинности и жизни, что хочется поскорее позвать его пойти на прогулку, в кабак или в поездку. Ни болезни, ни позиции интеллигента, думающего за весь народ сразу здесь нет, но есть молодость и сила. И этот образ Чехова гораздо сложнее. В канон бы точно не вошел. Потому что молодость кажется подозрительной, а ирония — слишком тонкой материей. С интеллигентским футляром всем живется спокойнее. А тонуть в карих глазах обаятельного писателя — страшно. #коврик_у_кенотафа #сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

+5

Из выпуска «Огонька» к 30-летию смерти Ленина: мифотворчество о прибытии Ленина в Петроград (конечно же он едет вместе с кочегаром, а за спиной его в саже и пыли спрятался Сталин), в Баку на площади Сталина готовят установку памятника Ильичу (площадь переименуют в честь Ленина в 1950-х, а в 1991 году памятник снесут), в недавно открытом ГУМе показывают людям пылесосы, великий фотограф Дмитрий Бальтерманц делает фотографии в колхозе имени Ленина около Горок (через 40 лет его председателем станет Павел Грудинин), в Москве — бразильская певица, дружба с исландцами, а советские лыжницы едут в Швейцарию; в Москву приехал Луи Арагон представлять роман про коммунистов; люди стоят в очереди в Мавзолей.

В ноябре 1959 года в Москве случилась история, слегка напоминающая момент из фильма "Зелёная книга". В то время в Москве выступала известная американская певица Маттивильда (в документе почему-то названия Матильдой) Джонс (1925-2015). Гастроли шли успешно, и она была удостоена приёма в посольстве Швеции в СССР. Однако в американском посольстве никто не предпринял устроить в честь своей именитой подданой приём или какое-либо иное протокольное мероприятие. Причина, по мнению автора отчета (это не маршал Жуков, если что!) крылась в том, что певица являлась чёрной, а в те годы американское общество ещё достаточно серьезно смотрело на цвет и оттенок кожи. И хоть её муж, швед по национальности, просил не придавать этому факту политического оттенка, но от него деваться было некуда. Но, несмотря на это, Джонс была благодарна за радушие московской публики. РГАНИ, ф. 5, оп. 30, д. 309, л. 156

⬆️⬆️⬆️ Оказывается, выпустили уже из тюрьмы старшего Николсона!

​​Прочитал интересную книгу "The Spy's Son" Брайана Денсона — об американском предателе и русских разведчиках Денсон рассказывает историю Джима Николсона, американского сотрудника ЦРУ (и мормона - интересная деталь), который в 1980-е энергично строил свою карьеру во внешней разведке, но в итоге стал предателем и начать сливать секреты России. К такому итогу во многом привело то, что увлекшись работой Николсон совсем позабыл о семье, что в итоге надоело его жене - она подала на развод во время работы Николсона в Бухаресте в начале 1990-х годов. Развод серьезно ударил по финансам Николсона - и после того как его назначили руководителем американской резидентуры в Куала-Лумпуре, он начал контакты со Службой внешней разведки РФ - причем с ведома ЦРУ (официально речь шла о сотрудничестве - и о надежде на возможность вербовки шефа русской резидентуры). Николсон рассудил, что раз в 1994 году был раскрыт "крот" в ЦРУ (Олдрич Эймс), который годами занимался шпионажем в пользу России, то значит у России появится необходимость в новом информаторе. Поэтому на первой же встрече предложил русскому разведчику свои услуги и информации. Николсон оказался крайне ценным агентом - после Куала-Лумпура он работал одним из преподавателей на "Ферме" -- тренировочном центре ЦРУ, где будущих агентов обучают шпионским премудростям; в итоге он раскрыл российской разведке данные о более чем 100 будущих агентов ЦРУ, которые готовились начать свою карьеру под прикрытием по всему миру. Николсон работал на СВР 2 года, после чего он завалил рутинную проверку на полиграфе, его начала подозревать контрразведка, обнаружила непонятные финансовые поступления (в общей сложности он получил от России около 300 тысяч долларов). Его арестовали (прямо перед вылетом к новому назначению за рубежом), арестовали и присудили 23 года тюрьмы (от пожизненного срока его спасло сотрудничество со следствием). Казалось бы - end of story. Но не тут-то было! То ли он кому-то хотел что-то доказать, то ли решил оставаться предателем до конца - но как бы там ни было, он стал готовить своего младшего сына к тому, чтобы работать на Россию. Николсон сохранил какие-то контакты с агентами СВР в США - и через младшего сына (Натаниэля) стал передавать из тюрьмы какие-то свои записки с информацией (в основном о том, каким образом ЦРУ удалось раскрыть его - информация, которая полезна для разведки, чтобы понимать как работать с другими своими агентами из конкурирующих разведок). Сын понимал, что происходит - но согласился. Натан начал встречаться с русскими в разных неожиданных местах - вроде Мексики. На этих встречах Натаниэль отдавал письма, полученные от отца, а в обмен получал наличные и указания о следующей встрече. Была разработана целая примечательная история для подачи сигналов русским о готовности к встрече: на почтовом аккаунте Yahoo Натаниэль писал черновик письма с кодовыми фразами, обозначавшими, что он готов к встрече в назначенном месте, и сохранял в черновиках — а русский разведчик потом заходил в этот же аккаунт и читал черновик - то есть письмо не покидало почту. Все закончилось в 2008 году - за Николсоном уже давно следило ФБР. Последняя встреча Натаниэля и русской разведки состоялась в 2008 году. Натан полетел на Кипр — как пишет автор книги, Кипр переполнен разнообразными шпионами — русскими, турками, американцами, израильтянами, англичанами, греками — слишком много разнообразных интересов сходится, на острове между Европой, Азией и Ближним Востоком. На встречу Николсон привез какие-то очередные сообщения отца, получил 12 тысяч долларов (хотели дать 13, но Натан сказал, что ввозить больше 10 тысяч долларов не декларируя запрещено, поэтому взял меньше - 2 тысячи просадил на Кипре). Когда он вернулся в США, то отправился домой, лег спать - а проснулся от того, что в дверь стучали агенты ФБР. В итоге Николсону-старшему накинули еще 8 лет (должен выйти в 2024), Натаниэлю дали 5 лет с испытательным сроком (он тоже энергично сотрудничал со следствием). Не знаю, чем учит эта история - но захватывающе.

#выйдут ↕️ Дороги, которые мы выбираем, маршруты, выбранные за нас, сборник очерков о протоптанных, тайных, неисповедимых тропах прошлого столетия, по которым мы движемся и сегодня: открываем предзаказ на книгу Егора Сенникова «Расходящиеся тропы. Очерки России ХХ века — о тех, кто уехал, и тех, кто остался». ↔️ Сад «Расходящихся троп» разбили на Ozon с «Читай-Городом»: клик. В каждом из очерков книги куратор и исследователь Егор Сенников выхватывает из потока истории судьбы отдельных людей: от когда‑то всевластного Льва Троцкого до погибшего на гражданской вой­ не в Испании летчика‑белогвардейца Всеволода Марченко, от создательницы «Рабочего и колхозницы» Веры Мухиной до вернувшейся в СССР спустя 65 лет поэтессы Ирины Одоевцевой. Выхватывает, чтобы запечатлеть мгновенной фотовспышкой, на паре страниц рассказать, как обошелся с ними XX век, и идти дальше. Политики, поэты и художники, лауреаты премий и эмигранты, беженцы и возвращенцы — все они двигались путаными дорогами, которые иногда выбирали, иногда принимали, смиряясь с неизбежным. Отрывистая, стремительная книга, где из разрозненных фрагментов складывается портрет сурового времени, чем‑то похожего и на сегодняшний день.

Допустим.