«Записки Терентия Забытого» Александра Аросева: отблески странных 1920-х Образцовый большевик-интеллектуал пишет от лица обычного партийца 1920-х, вглядываясь в лица товарищей по борьбе. Они искажены мукой, страданием и ожиданием скорой смерти. Резидент «Кенотафа» Егор Сенников продолжает рассказывать о забытой советской литературе 1920-х годов. Одно качество роднит пожилых режиссеров и не очень талантливых писателей и поэтов. Фрагментарность видения — как будто творческое зрение стало хуже и в создаваемом произведении лишь иногда можно разглядеть проблески таланта. В одной сцене или фразе вдруг ощущаешь подлинную жизнь, но она теряется в остальном материале — сыроватом, непропеченном. Александр Аросев, автор «Записок Терентия Забытого» — из таких писателей. В его прозе лишь иногда поблескивают крупинки золота; нужно просеять много воды, чтобы отыскать несколько грамм драгоценного песка. Но с его помощью можно увидеть мир теней, в котором ни мне, ни вам жить не довелось. Мир двадцатых годов — хотите, называйте их «темными», а хотите — «переходными». Таких большевиков как Аросев люди вроде Ленина называли «умницами» и «молодцами». Выходец с Поволжья, эсер и революционер, после 1905 года он поучился в Льеже и Петрограде, но курса не окончил нигде. Видимо, гораздо больше на его формирование повлияло пребывание на острове Капри у Горького. Он вернулся в Россию в 1913 году — тогда правительство амнистировало многих политэмигрантов и немалая их часть тут же устремилась в Россию. И, чаще всего, вовсе не для того, чтобы глотать рыбий жир речных фонарей. 1920–1930-е годы для Аросева — золотое время. В октябре 1917 года он, недавний политзек, отдает приказ стрелять из артиллерии по Кремлю. Гражданская война расползается по стране как огромное пятно крови; одно из ее кровяных телец — Аросев. Он принимает по описи мозг Ленина. Встает во главе ВОКСа, и пытается наладить отношения СССР с западными левыми интеллектуалами. И пишет полуфикшн, полумемуары — от лица обычного солдата партии, который сочиняет стишки и оставляет записки о своей жизни — на каких-то клочках бумаги. Впрочем, тут вся жизнь предстает какими-то клочками, всплесками. Терентий Забытый - скоро его сожрет тиф - живет в мире, который будто порожден воображением чахоточника. Москва двадцатых, в который вчерашний фронтовик не может себе найти места. Чекист, мечтает о том, чтобы показывать на здании ЧК кинофильмы реальных расстрелов — чтобы люди отучались делать плохое. Мужики, поют в военном лазарете о том, как сгорать в кочегарке. Московская соседка-машинистка, готовая отдаться за кусок хлеба, а потом строящая карьеру в партии. Большевик, когда-то завязавший с революцией и заживший частной жизнью, но вернувшийся в партию после Октября – и делающий вид, что всегда был с ней. «Клейнер — особенный человек. „Чекист“ с ног до головы. <…> В звуке голоса его есть что-то детское, манящее. Говорят, что в своей жизни он только однажды улыбнулся, да и то неудачно: какой-то просительнице-старушке сообщил о расстреле ее сына и улыбнулся невольно от волнения. Старушка упала в обморок. С тех пор Клейнер никогда уже больше не улыбался». Разные герои этой сумбурной повести напоминают все вместе рой. Как будто и сознание у них уже коллективное: а ведь повесть начинается с того, что Терентий размышляется — как бы ему так «переломаться», чтобы стать новым человеком. Этот рой гудит. Пристанет к одному лидеру, к другому. Вчера милитаризация осуждалась, а сегодня преподносится как государственная необходимость. Троцкий блистает на партконференциях. Депрессивные партийцы, выпадающие из жизни, злоупотребляют кокаином — и потом пытаются достучаться до голодающих крестьян воззваниями. Герои этого страшного мира следует за меняющимся временем. И сами меняются, пытаясь разглядеть будущее на горизонте. Некоторые сходят раньше. Аросев свой конец встретит на полигоне «Коммунарка». Корабль судьбы несется без ветрил и правил. Куда же он пристанет? #сенников #невозвращённые_имена Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty