Штирборт

Мы будем каяться пятнадцать лет подряд. С остервенением. С упорным сладострастьем. Мы разведем такой чернильный яд И будем льстить с таким подобострастьем Державному Хозяину Земли, Как говорит крылатое реченье, Что нас самих, распластанных в пыли, Стошнит и даже вырвет в заключенье. Мы станем чистить, строить и тесать. И сыпать рожь в прохладный зев амбаров. Славянской вязью вывески писать И вожделеть кипящих самоваров. Мы будем ненавидеть Кременчуг За то, что в нем не собиралось вече. Нам станет чужд и неприятен юг За южные неправильности речи. Зато какой-нибудь Валдай или Торжок Внушат немалые восторги драматургам. И умилит нас каждый пирожок В Клину, между Москвой и Петербургом. Так протекут и так пройдут года: Корявый зуб поддерживает пломба. Наступит мир. И только иногда Взорвется освежающая бомба. Потом опять увязнет ноготок. И станет скучен самовар московский. И лихача, ватрушку и Восток Нежданно выбранит Димитрий Мережковский. Потом... О, Господи, Ты только вездесущ И волен надо всем преображеньем! Но, чую, вновь от беловежских пущ Пойдет начало с прежним продолженьем. И вкруг оси опишет новый круг История, бездарная, как бублик. И вновь на линии Вапнярка-Кременчуг Возникнет до семнадцати республик. И чье-то право обрести в борьбе Конгресс Труда попробует в Одессе. Тогда, о, Господи, возьми меня к Себе, Чтоб мне не быть на трудовом конгрессе! Дон Аминадо. 1920 год.