Штирборт

Иду — и думаю о разном, Плету на гроб себе венок, И в этом мире безобразном Благообразно одинок. Но слышу вдруг: война, идея, Последний бой, двадцатый век. И вспоминаю, холодея, Что я уже не человек, А судорога идиота, Природой созданная зря — «Урра!» из пасти патриота, «Долооой!» из глотки бунтаря. Георгий Иванов.

Из полемики вокруг пьесы «Горе от ума» в эпиграммах. Глаза у многих змей полны смертельным ядом, И видно для того придуманы очки. Чтоб Грибус, созданный рассудку вопреки, Не отравил кого своим змеиным взглядом. В комедии своей, умершей до рожденья, Воспел он горе тех, кто чересчур умен, А сам доказывает он От глупости мученье. А. Писарев. И сочиняют — врут, и переводят — врут! Зачем же врете вы, о дети? Детям прут! Шалите рифмами, нанизывайте стопы, Уж так и быть, — но вы ругаться удальцы! Студенческая кровь, казенные бойцы! Холопы «Вестника Европы»! А. Грибоедов. О, Грибус! В пасквиле презлом, хотя не тонком, Ты в дети произвел меня дурным стихом; Ну, что ж? В кругу людей останусь я ребенком; А ты в кругу людей останешься скотом! А. Писарев.

Победитель. Сто красавиц светлооких Председали на турнире. Все — цветочки полевые; А моя одна как роза. На нее глядел я смело, Как орел глядит на солнце. Как от щек моих горячих Разгоралося забрало! Как рвалось пробиться сердце Сквозь тяжелый, твердый панцирь! Светлых взоров тихий пламень Стал душе моей пожаром; Сладкошепчущие речи Стали сердцу бурным вихрем; И она — младое утро — Стала мне грозой могучей; Я помчался, я ударил — И ничто не устояло. Жуковский, вольный перевод стихотворения Уланда. 1822 год. На иллюстрации: Эдмунд Блэр Лейтон, «Побежденный», 1884 год.

И в другом переводе: Будут сладкими ливни, будет запах полей, И полет с гордым свистом беспечных стрижей; И лягушки в пруду будут славить ночлег, И деревья в цветы окунутся, как в снег; Свой малиновка красный наденет убор, Запоет, опустившись на низкий забор; И никто, ни один, знать не будет о том, Что случилась война, и что было потом. Не заметят деревья и птицы вокруг, Если станет золой человечество вдруг, И весна, встав под утро на горло зимы, Вряд ли сможет понять, что исчезли все мы. Сара Тисдейл. 1920 год. В переводе Михаила Ракунова.

Будет ласковый дождь, будет запах земли. Щебет юрких стрижей от зари до зари, И ночные рулады лягушек в прудах. И цветение слив в белопенных садах; Огнегрудый комочек слетит на забор, И малиновки трель выткет звонкий узор. И никто, и никто не вспомянет войну Пережито-забыто, ворошить ни к чему И ни птица, ни ива слезы не прольёт, Если сгинет с Земли человеческий род И весна… и Весна встретит новый рассвет Не заметив, что нас уже нет. Сара Тисдейл. 1920 год. В переводе Льва Жданова.

На востоке медленно занимался рассвет. Только одна стена осталась стоять среди развалин. Из этой стены говорил последний одинокий голос, солнце уже осветило дымящиеся обломки, а он все твердил: — Сегодня 5 августа 2026 года, сегодня 5 августа 2026 года, сегодня… Рэй Брэдбери. Финал рассказа «Будет ласковый дождь». Из цикла «Марсианские хроники». 1950 год.

В той стране, что в лучах звёзд морозных таится, На пиру в зале конунга собран народ за весельем. Льётся мёд, щедро кушанье — жарко дымится, И вьются беседы — хвальба и сказанья лихие, О битвах, ристалищах славных и девах чудесных. Витают рассказы, как плющ всех гостей оплетая — Но вот из собранья героев два Аса выходят: Скальд-сказитель, историй Богов летописец, И старый колдун — мудрый знахарь, отшельник и книжник. — Брат мой скальд, Коль разуметь то способен, ответь мне: Отчего так угодно светилам, Чтобы воля была столь инертной, Ее импульс же немощным? Гаснущим, словно в поле свеча, Что не просто потушится ветром: Будет черных небес саранча Пожирать в воле той Все, исключая фитиль, Что нетленен, Ведь он той же природы, Что и сердце поэта. Может, пожранный голый шнурок Вновь удастся нам вымазать маслом? И тогда нам уже и не свечкой вновь стать А петардой, что уже через пару мгновений На радость людям погаснет? — Отвечу охотно тебе я, друид многомудрый, Известны тебе как дела дней минувших, Так и будущих лет закаты, рассветы, И с силами тонкими, вместе с тем —непреклонными, Мощными духами держишь совет. Скальду лестно, отрадно твоё любопытство — Слушай же звонкую песнь мою. В штормах суровых, буранах морозных, В ветрах, что в клочья империи рвут Дух человеческий странствовать пущен. Искру легко ли сквозь смерчи и бури нести? Взгляни на очаг — здесь, в нашем доме, он бодр и весел, Пляска вихрей его шаловлива и мощи полна. Ведь ведомо даже огню — хороша пляска там, где отрада, но прежде — надёжность границы И стен, что наш Русланд, конунг великий, Возвёл, чтоб отрадных очей и надежд не погасла искра никогда. Возьми же лучинку — смелее будь, Владфрид, Зажги у огня - ай, задорна улыбка! Теперь с таковою ухмылкой проследуй на выход. Братья, дружина, запор отворите! Воин выходит в открытую мглу! То-то оно — сей огонь неустанно нас греет, И пламя жеманится там, где вольготно. Но вынеси в грозную бурю на тонкой лучинке — Вмиг боязли‌во заёжится, затрепещи‌т в страхе перед страданьем. То-то и воля. Коль в добротном и каменном доме пылает, Что не порушат ни ужас, ни мгла, ни тоска, Ничто нипочём ей, и греть ей вовеки Сердце дома хозяина, очагом ей служить. Но коль ни кола, ни двора не нажи‌л наш путник — Даже хижину не сдюжил возвесть средь буранов, Знать, не столь и высо‌ко он ценит Пламя — дар тех Высоких, что мудростью, силою славны. А на вопрос твой, друид, отвечаю я просто: Вечно то пламя прослужит, коль крепок Чертог, что ты долгие годы отлаживал, строил. Но запомни, колдун — всяк бастион нерушимый Начинается с тонкой лучинки средь вихрей шальных. Ну а ветры... Как выли зловеще — будь спокоен, и будут В дни грядущие выть и истошно вопить. — За ответ твой сердечно я благодарен, Ветры времени — истинно бич одиноких сердец. Предки со времени от сотворения мира Ношу в сто крат тяжелее делили на всех. Чем же мы хуже? — И снова отвечу. Ноша предков осталась в сказаньях великих примером В назиданье грядущим воителям духа, поборникам света. В век же наш бури злые тем пуще лютуют, Чем изобильнее, слаще плоды сладострастных излишеств. И одиночества вой громче кажется, нежели раньше. Будь покоен, мудрец — не прибавилось нам испытаний. Ветры те же, в другой лишь тональности свищут. Будьте крепки и вы, юноокие странники, Коли в сомненьях ваш дух пребывает, не зная Ни сна, ни покоя, и вечных метаний по свету Не видно конца — это всё не в новинку. Дух ваш - факел и меч, освещайте себе им дорогу, И рубите нещадно, коль к победе душа пролегла.... С уст нежнокожих дев тайнодушных, лукавых Песни срываются, струны задорно гремят. Кружек и кубков ристалище бранное дивно. Пенная кровь покрывает столы и знамёна, Клич боевой раздаётся меж сводов чертога, Пусть же вьётся и дальше та песня, что всех собрала. Фалькон и Влад #soratnik@steerboard От подписчика

Детский лепет мне несносен, Мне противен стук машин. Я хочу под тенью сосен Быть один, всегда один, — Чтоб пустынно восходило И катилось надо мной Безответное светило, Змей безумно-золотой, — Чтоб свободный и пустынный Веял ветер всех сторон, Погружая душу в длинный, Безразгадно-вещий сон. Чтоб никто не молвил слова Ни со мной, ни обо мне, Злым вторжением былого В беспредельной тишине, — И когда настанет время Беспробудно опочить И томительное бремя С утомленных плеч сложить, — Чтоб никто моей пустыней С тихим пеньем не ходил, Чтоб не плавал ладан синий Вкруг колеблемых кадил. Фёдор Сологуб. 16 июня 1902 г.

Над полем грустным и победным Простерт червленый щит зари. По скатам гор, в тумане медном, Дымят и гаснут алтари. На мир пролив огонь и беды, По нивам вытоптав посев, Проходят скорбные Победы, И темен глаз девичьих гнев. За ними — дальние пожары, И меч заката ал и строг; Звучат безрадостно фанфары, Гудит в полях призывный рог. Чебурина де Габриак. 1909-1910 гг.

ПЕСНЯ О СТАЛИНЕ Товарищ Сталин, вы большой ученый В языкознанье знаете вы толк, А я простой советский заключенный, И мне товарищ — серый брянский волк. За что сижу, воистину не знаю, Но прокуроры, видимо, правы. Сижу я нынче в Туруханском крае, Где при царе сидели в ссылке вы. В чужих грехах мы с ходу сознавались, Этапом шли навстречу злой судьбе, Но верили вам так, товарищ Сталин, Как, может быть, не верили себе. И вот сижу я в Туруханском крае, Где конвоиры, словно псы, грубы, Я это все, конечно, понимаю Как обостренье классовой борьбы. То дождь, то снег, то мошкара над нами, А мы в тайге с утра и до утра, Вы здесь из искры разводили пламя — Спасибо вам, я греюсь у костра. Мы наш нелегкий крест несем задаром Морозом дымным и в тоске дождей И, как деревья, валимся на нары, Не ведая бессонницы вождей. Вы снитесь нам, когда в партийной кепке И в кителе идете на парад, Мы рубим лес по-сталински, а щепки, А щепки во все стороны летят. Вчера мы хоронили двух марксистов, Тела накрыли ярким кумачом, Один из них был правым уклонистом, Другой, как оказалось, ни при чем. Он перед тем, как навсегда скончаться, Вам завещал последние слова: Велел в евонном деле разобраться И тихо вскрикнул: «Сталин — голова!» Дымите тыщу лет, товарищ Сталин, И пусть в тайге придется сдохнуть мне, Я верю: будет чугуна и стали На душу населения вполне. Юз Алешковский, 1959 год. На иллюстрации: Петр Белов. «Комендант особой ложи». 1986 год.

Какой контраст!.. Подумать стыд: Куда ни глянь — повсюду, Как медь пасхальная, блестит Астральная посуда. А посмотри на этот клен, На этот чистый воздух: Он ясен, он не застеклен И держится на звездах! Я сам под краном этих дней Преображен и вымыт! Насколько все-таки вредней Для нас московский климат. Я говорю про грустный быт, Где в черепках разбитых На медном примусе кипит Пустая кипень быта. Давай вдыхать простор Невы, Глядеть на небо чаще, Чтоб смыслом этой синевы Прониклось наше счастье! И.П. Уткин. Февраль 1935 года.

Рикша Я, к порядкам чужим не привыкший, С чемоданом тяжелым в руках, Растерявшись, стою перед рикшей, Не могу объясниться никак. Он пытался схватить мою ношу, Подкатил экипажик к ногам. Чемодан? Лучше я его брошу, Только вам его в руки не дам. Не считайте такое загибом — Кипячусь в исступленье святом: Не могу я быть белым сагибом, У меня воспитанье не то. А обратное быть не могло б ли? Убеждайтесь, что я не шучу, Дайте в узкие впрячься оглобли, По Калькутте я вас прокачу! Голый рикша — лишь кожа да ребра, Исполняющий должность коня, С удивленьем, с ухмылкой недоброй Исподлобья глядит на меня. Не прозренье, а только презренье В перезрелых, как вишни, глазах, Подозренье под маской смиренья, Как сто лет и как двести назад. Е.А. Долматовский. 1965 год.

Россия — родная держава. Сколько бед ты пережила, Сколько бед на себя насылала, Сколько крови ты испила, Сколько величия ты потеряла И сколько приобрела. Оставайся сильной, держава, Давя в шестернях свой народ, Не меркнет пусть твоя слава, Твое время снова придет. Люблю я очи твои голубые, Кроваво-красные твои небеса, И знаю из твоей тьмы я Найду для себя чудеса. Люби, ненавидь, но чествуй Великих людей, страна, Будь ты наполнена честью Родная для сердца земля. #soratnik@steerboard От подписчика На иллюстрации: Глазунов, «Два князя». 1964 год

Друзья! На фоне последних новостей, хочу напомнить вам, что у нас всё ещё есть страничка во ВКонтакте: https://m.vk.com/steerboard https://m.vk.com/steerboard https://m.vk.com/steerboard Увы, в ленту новостей ВКонтакте, или тем более в тамошние рекомендации Штирборту давно хода нет; поэтому увидеть наши посты во ВКонтакте вы сможете только нечаянно, если вдруг по нелепой ошибке или трагической случайности зайдёте на нашу страничку по прямой ссылке. Вновь торжественно обещаю, что Штирборт продолжит выходить в Телеграмме до тех самых пор, пока публикации на этой платформе не будут прямо запрещены законом. В т.н. «национальный мессенджер «Макс(ут)» Штирборт переходить не планирует. Всегда Ваш.

И лучшие, и худшие, и средние — И лучшие, и худшие, и средние — весь корпус человечества, объем — имели осязание и зрение, владели слухом и чутьем. Одни и те же слышали сигналы, одну и ту же чуяли беду. Так неужели чувства им солгали, заставили сплясать под ту дуду? Нет, взгляд был верен, слух был точен, век в знании и рвении возрос, и человек был весь сосредоточен на том, чтоб главный разрешить вопрос. Нет, воли, кроме доброй, вовсе не было, предупреждений вой ревел в ушах. Но, не спуская взоры с неба, мир все же в бездну свой направил шаг. Борис Слуцкий. 197? год.