«Есть только явь и свет»
Для связи: @AnastasiyaAthanasia
Поэт, религиовед
Subscribers699 +1 24h
Reach per post (ERR)24.9%174 avg views
Posting5.3/daylast 16 hours ago
Reactions per 1K views81.7❤ 🔥 ❤🔥
repost
Призрачные танцовщицы.
Плывут воздушные цветы в потоке лунном, —
Легко и радужно скользить фигуркам юным
По вкрадчивым лесам… Смотрите, вот они
Струятся музыкой в просвеченной тени.
И чары полночи навстречу танцам снежным
Раскрылись розами, и мальвами, и нежным
Раскосым ирисом, — движенья плавных рук
Разлили аромат, но тихо все вокруг.
Лазурь осыпала листву над тусклым плёсом,
Лежащим россыпью под стать старинным росам,
Питающим цветок молчанья… Вновь они
Струятся музыкой в просвеченной тени,
Резные чашечки ладонями лаская.
На праведных губах уснула колдовская
Дорожка лунная, а пальцы пылко рвут
Под миртом дружеским сплетенье сонных пут…
И все ж случается порой беглянкам юным
Неотзвучавших арф не подчиниться
repost
Что такое "льзя"?
...такой вопрос нередко возникает при взгляде на слово "нельзя", которое совершенно прозрачно состоит из отрицательной приставке "не-" и ещё какого-то непонятного кусочка.
А кусочек на самом деле когда-то был совершенно понятным: в древнерусском и старославянском существовало слово "льзѣ" ("можно"). В современном чешском до сих пор говорят не только "nelze" ("нельзя"), но и "lze" ("можно").
В праславянском для этих слов реконструируется предок *льга, родственный также прилагательному *льгъкъ (сегодня это "лёгкий"). В исходном виде можно его видеть в белорусском, где "льга" — это и "возможность", и "можно" ("нельга" — соответственно, "нельзя"). Есть в польском родственное слово "ulga" ("облегчение, послабление").
Переход в нашем случае слова *льга в "льзя" объясняется палатализацией.
Причём ещё один родственник, — слово "польза", — встречалось в региональном варианте "польга".
Ещё один потомок той же основы — "льгота": если кому-то предоставили льготу, значит, для него сделали условия легче.
Сюда же относится слово "вольготный" ("свободный, просторный, не стеснённый").
А если копать до праиндоевропейского, то мы докопаемся до корня *h₁lengʷʰ- ("лёгкий"). От него происходят, например, английское "light" ("лёгкий", но не "свет"), немецкое "leicht", литовское "lengvas", латинское "levis", санскритское लघु, \laghú\ (все означают "лёгкий").
От латинского "levis" образован глагол "levāre" ("облегчать, поднимать"), чьи потомки разошлись по множеству европейских языков. Например, английское "elevator" ("лифт"), "relief" ("облегчение" и "рельеф"), а также "Levant" ("Левант, Восточное Средиземноморье"), последнее связано с местом, где поднимается солнце.
И, наверное, самый неожиданный и милый родственник — "лепрекон", который идёт из ирландского "leipreachán", который каким-то образом получился из "lucharachán", а в древнеирландском выглядел как "luchorpán". Это слово состоит из "lú" ("маленький"), что как раз является потомком ПИЕ *h₁lengʷʰ-, и "corp" ("тело"), что уже было заимствовано из латинского ("corpus").
Вот вам и льзя.
Федерико Гарсиа Лорка 🌙
Тем временем, так выглядит общий глобальный топ для всех пользователей КиберЛенинки в данный момент.
Заметен явно выраженный фокус на девиантологии и зависимостях 😁
repost
Наша любимая рубрика #РИНЦ сегодня пополняется замечательной научной работой "БДСМ-ОТНОШЕНИЯ В "ГОРЕ ОТ УМА": "ГОСПОЖА" СОФЬЯ ФАМУСОВА И "РАБ" АЛЕКСЕЙ МОЛЧАЛИН".
50 оттенков Грибоедова, или когда ванильному позеру Чацкому вовремя подсказали, что стоп-слово на этой вечеринке "КАРЕТА". А также "вот так в глуши, в Саратове и появилось... в общем, появилось". Не говоря о том, что Чацкому явно не зашло "мильон терзаний груди от дружеских тисков".
Да и вообще, спросили б вы, как делали отцы? (с)
edited
Необратимость и трагическое
К теме необратимости я возвращаюсь в последнее время особенно часто. Среди недавно прочитанного мне встретились два фрагмента, которые оказались созвучны моим размышлениям. Первый — серьезное историософическое рассуждение Освальда Шпенглера, второй — современный литературный диалог Романа Михайлова. («Людям страшна всякая необратимость…» — по-моему это сказано гениально!) Они принадлежат к разным смысловым и стилистическим регистрам, но сходятся в одном: необратимость переживается ими как опыт, который неизбежно связан с трагическим или с тем, чего боится человек.
Мне близка мысль о том, что необратимость лежит в самой основе трагического мировоззрения. Принять необратимость — значит согласиться с тем, что не всякое событие можно отменить, исправить или вернуть к исходной точке. Это форма Amor fati.
То, о чем я ранее писала в связи со шрамами и татуировками, тоже оказывается созвучно этому пониманию. Они фиксируют произошедшее, закрепляя его в дальнейшей истории человека, напоминая о памяти, запечатлённой в них.
В принятие необратимого есть и принятие трагического измерения бытия. Именно в этом я вижу один из возможных смыслов логоса Диониса — таким, каким понимаю его я:
Освальд Шпенглер
Закат Европы
Если мы назовем направление жизни необратимостью, то это и будет ядром всех возможных трагических конфликтов. Перед нами античная трагедия мгновения и западная – историко-психологического развития. Так ощущают себя неисторическая душа и душа крайне историческая. Наша трагедия возникла из чувства неумолимой логики становления. Грек чувствовал нелогичность, слепую случайность момента.
Роман Михайлов
Праздники
— Почему ты сказал, что самые интересные — это те, кто понимает, что к Тибету не идти надо, а бежать от него? Может, у них просто горная болезнь? Или страх высоты?
— Страх, но не высоты. Они говорят, что встреча с Тибетом — это самое страшное, что может быть в жизни.
— Расскажи про страхи.
— Людям страшна всякая необратимость…
edited
📚📚📚📚📚📚
📚📚📚📚📚📚
📚📚📚✍🍂☕️
Концепт пути в славянских культурах
Конференция была посвящена светлой памяти Людмилы Александровны Софроновой, чудесного ученого, филолога, историка культуры, исследователя истории славянского театра XVII-XVIII вв.
В начале этого года я была под очень большим впечатлением от её книги «Мифопоэтика раннего Гоголя», которую всем советую, кто интересуется Гоголем, русской литературой, мифопоэзисом, а также проблемой сотнесения языка и молчания!
Институт славяноведения — единственное в России научное учреждение, которое комплексно занимается славистикой. Мне близок такой исследовательский вектор, позволяющий рассматривать славянские культуры интегрально.
С институтом в разные годы были связаны учёные, чьи труды основательно повлияли на развитие отечественной гуманитарной мысли. Среди них — Андрей Анатольевич Зализняк и Владимир Николаевич Топоров.
Со зданием президиума РАН связано немало мрачных городских легенд, и я не стану утверждать, что совсем не почувствовала там этой атмосферы.
Возможно, дело в пасмурной погоде, но и фасад, и коридоры напомнили мне лиминальные пространства, в которых легко потерять ощущение времени и места.
Оно футуристично. Не совсем в моем вкусе, но из-за необыкновенности снимаю шляпу.
Делюсь фрагментами доклада Евгении Шатько — слависта, балканиста, литературоведа и переводчика, — посвящённого мотиву пути в прозе Милорада Павича.
Евгения — один из наиболее заметных специалистов по творчеству Павича. В марте 2021 года она защитила диссертацию «Художественная структура романов Милорада Павича: некоторые аспекты поэтики».
Крайне любопытно, что тема пути неожиданно вышла за пределы самого доклада: оказалось, что во время моей поездки в Сербию мы с Евгенией гостили там в одни и те же даты. Интересно, что некоторые маршруты пересекаются задолго до того, как мы об этом узнаём 🌳
Дороги сплелись
В тугой клубок влюблённых змей
repost
В продолжение темы - статья о румынской погребальной традиции.
"Сочетаясь символическим браком с антропоморфизированной елью, покойный переходит на тот свет. В любом случае, сначала ее добывают, как добывают в сказках невесту: друзья покойного отравляются с топорами в горный лес и среди множества елей находят ту самую, суженую и обреченную, по особой примете: у нее есть иссохшая ветвь. Эта иссохшая, увядшая ветвь выводит ель из вечнозеленого круга, указывает на ее предназначение — отправиться в земной мир. То же самое происходит с покойным: равным образом его в самом расцвете поражает увядание, равным образом смерть вырывает его из круга живых и уводит в мир иной.
Ель «оплакивает» свою участь: ей вольно расти «посередь мира», «на горе» (эти простые слова из плача лишний раз дают понять, что ель — это axis mundi, определяющая своим местоположением священный центр)".
https://telegra.ph/Rumynskaya-kniga-Mertvyh-02-09
repost
13 и 14 октября 2026 года в Институте славяноведения РАН пройдет научная конференция «Концепт пути в славянских культурах». Мероприятие посвящено светлой памяти Людмилы Александровны Софроновой, которой в 2026 году исполнилось бы 85 лет.
Концепт пути — один из самых емких в тезаурусе славянской культуры, моделирующий пространство и время в их динамике и взаимодействии. В рамках форума предлагается обсудить явления, символически описывающие поворотные вехи в судьбах культуры и искусства балкано-славянского региона: альтернативы выбора («опасные перекрестки»), ретроспективные модели («развороты на трассе») и нереализованные проекты («тупиковые дороги»).
Подробнее:
https://inslav.ru/conference/13-14-oktyabrya-2026-g-koncept-puti-v-slavyanskih-kulturah-pamyati-lyudmily-aleksandrovny
Офелия. Жан-Батист Бертран, 1867
repost
Древнегреческое слово φιλοσοφία дословно переводится как ‘любовь к мудрости, любомудрие’ и, по сообщению Диогена Лаэртского, его впервые ввёл Пифагор: «Философию философией, а себя философом впервые стал называть Пифагор <...>; мудрецом же, по его словам, может быть только бог, а не человек. Ибо преждевременно было бы философию называть „мудростью“, а упражняющегося в ней — „мудрецом“, как если бы он изострил уже свой дух до предела; а философ — это просто тот, кто испытывает влечение к мудрости». Сократ, раскрывая это понятие в диалоге «Пир», объясняет любовь как стремление к чему-либо, чем индивид не является и не обладает [ср. семантическую близость корней *ljub- ‘любить’ и *vol- ‘хотеть’ в славянских языках, напр. сербхорват. волети ‘любить’, при заљубити се ‘влюбиться’], и поэтому Эрот, любящее начало, в его понимании — это великий даймон-философ, которого до́лжно чтить всем философам. С этими представлениями также рифмуется смоленское боговать ‘думать, размышлять’.
Можно вспомнить также поздневедийский рассказ о Начикетасе, сыне праведного брахмана, принёсшего в жертву богам всё своё имущество. Полагая, что отец принесёт в жертву и его, он трижды спрашивает его: «Отец, кому ты меня отдашь?», на что разгневанный отец отвечает: «Смерти я тебя отдам!», после чего послушный сын отправляется в обитель Ямы, Владыки Мёртвых, где три дня пребывает без еды и воды; когда Яма возвращается в своё царство, то принимает Начикетаса как почётного гостя и предлагает тому выбрать три дара. Начикетас просит Яму успокоить гнев своего отца после своего возращения домой, затем — рассказать ему о небесном огне и бессмертии высших существ. В ответ Яма подробно рассказывает сыну брахмана об огне как начале мира и устройстве жертвенного алтаря. Наконец, пользуясь третьим даром, Начикетас спрашивает Владыку Мёртвых о том, что ждёт человека после смерти. Яма не желает отвечать на этот вопрос и предлагает мальчику различные дары, но тот от них последовательно отказывается, и в итоге Яма отвечает ему, раскрывая при этом многие смежные вопросы. Миф о Начикетасе демонстрирует сложную связь между мифологией и философией, при этом немаловажно, что др.-инд. nāciketas означает ‘не знающий’ и — стоит добавить — поэтому ищущий пути к знанию, за которым он обращается к Владыке Мёртвых, что рифмуется с древнегреческими представлениями о стремлении к мудрости.
Но если мудры только божества, то философия или любовь/стремление-к-мудрости есть не что иное, как воля-к-обожению, попытка посмотреть на вещи глазами Божества и увидеть за ними самое важное, главное и подлинное, увидеть Нечто Иное, увидеть Божественное. Инструментом философии, который помогает человеку приблизиться к Божественному, является человеческий ум, ибо он является проекцией Ума Божественного.
Юлиус Эвола
Метафизика пола
В общем кругу платоновский миф находится в числе тех, которые намекают на переход от единства к двойственности, от бытия к его утрате. Его отличительное свойство и важность обнаруживаются, тем не менее, в приложении именно к дуальности полов, обозначая и определяя тем самым тайный смысл и конечную цель эроса. Особенно часто выражение уже известного нам следствия (то есть силы, действующей в мужчине и женщине, которая побуждает их к цели, кажущейся иллюзией) можно встретить в Упанишадах: «В основе стремления мужчины к женщине лежит не любовь, но âtmâ» (принцип «всеобъемлющего света, полного бессмертия»). В контексте такого подхода эротический импульс — это стремление преодолеть последствия падения, то есть экзистенциальную двойственность, и тем самым восстановить первообразное состояние.
Это и есть тайна тяги мужчины к женщине и всевозможных ее вариантов, именуемых любовью, вплоть до случаев соединения существ, которых нельзя называть чистыми мужчинами и чистыми женщинами. Именно в этом ключ ко всей метафизике пола: «через диаду к единству». Наиболее фундаментальная форма половой любви — мгновенно взрывающая дуальность, экзистенциальную преграду между «Я» и «не-Я», между «Я» и «Ты». Плоть и пол здесь служат всего лишь инструментами к экстатическому достижению «единства»
Mahonia aquifolium
Растение чрезвычайно похоже на виноград 🍇
repost
#философия #лингвистика
Как мы уже выяснили, теория метафоры, разрабатываемая в буддийской йогачаре (а точнее, ее систематизатором — Стхирамати — и его последователями), предполагает, что человеческий язык является иносказанием, или upacāra: его мнимые первичные референты («кот», «человек», или, если брать широко, все «дхармы-явления» и «самость») отсутствуют в локусах отсылки, т. е. язык фактически никогда не говорит о том, о чем он якобы говорит. Почему так? Да потому что самих этих явлений нет! Этот вывод напрямую вытекает из онтологии йогачары, в которой конституируемая / воображаемая природа (parikalpita-svabhāva), т. е. наш мир обыденного опыта, где выстроены «самосущие», отдельные вещи, неизменное «я» и сама дихотомия «познающий-познаваемое» (grāhaka-grāhya), представлена как грезы наяву. Но, в отличие от сна и галлюцинаций, она обладает относительной реальностью, поскольку укоренена в непрерывном потоке взаимозависимого происхождения — динамике пра-сознания, или сознания-сокровищницы (ālaya-vijñāna), которое в чистом виде выражает совершенную природу (pariniṣpanna-svabhāva). Таким образом, хотя то, о чем говорит язык, отсутствует в локусах, на которые он указывает, все же он указывает на что-то — на реляционную динамику пра-сознания.
Эту особенность языка хорошо видят будды и бодхисаттвы, которые, несмотря на обладание сверхмирским непонятийным знанием (nirvikalpa-lokottara-jñāna — замечу, что этот композит, если произвести его поморфемный разбор, почти идеально соответствует русскому словосочетанию), все-таки вынуждены общаться со своей аудиторией на понятном ей языке. Задача боддхисаттвы состоит в том, чтобы перевести глубинное знание в последующее мирское знание, которое тоже оперирует концептуальными формами, различениями и языковыми категориями, но делает это принципиально иначе, нежели обычное знание. Оно воплощает в себе уникальную бессамостную концептуализацию: хотя его автор воспринимает «объекты» как множественные, отчетливые и разнообразные, все же он постигает эту мнимую эссенциальность и множественность исключительно в терминах взаимозависимого происхождения (pratītya-samutpāda), т. е. он не приписывает квазиобъектам онтологического статуса самостоятельных сущностей. Можно сказать, что это особое динамичное и событийное видение: пробужденный видит не столько сами вещи, сколько их появление, трансформацию и исчезновение, а в конечном счете — преобразование пра-сознания (vijñāna-pariṇāma).
Бодхисаттвы оперируют языком как фокусники-иллюзионисты (māyākāra). Когда искусный фокусник «превращает» траву и деревья в фигуры слонов и лошадей, обычные зрители склонны поддаваться обману и верить в реальность животных. Сам фокусник видит те же самые зрительные формы слонов и лошадей, но при этом он ни на секунду не сомневается в их иллюзорности. Точно так же бодхисаттва, достигший видения истины (dṛṣṭasatya), созерцает несуществование познающего и познаваемого, но при этом формирует последующее знание, выступающее в роли порождающего импульса для речи (vāksamutthāpaka) и смыслового порядка (saṃvṛti). Бодхисаттва осознаёт, что все языковые обозначения представляют собой многоуровневые перспективы, по-разному преломляющие динамику единого потока пра-сознания. Уникальная способность будд и бодхисаттв преодолевать несоизмеримость перспектив находит свое выражение в махаянском учении о «речи Будды»: утверждается, что, если бы все живые существа бесчисленных миров одновременно обратились к Будде с самыми разнообразными вопросами, используя множество языков и звуков, он во мгновение ока воспринял бы все эти запросы и удовлетворил бы намерения всех умов, издав всего лишь один-единственный звук (ekasvara). Этот феномен возможен благодаря тому, что голос Будды обладает качеством абсолютной многозначности. Одно и то же высказывание воспринимается каждым слушателем на его собственном языке, в строгом соответствии с его индивидуальными способностями, кармической предрасположенностью и уровнем понимания.
Подробнее о проблеме языка в йогачаре см. книгу Р. Цохара или мой конспект.