


+5
Белградский университет Взгляд изнутри
«Есть только явь и свет» Для связи: @AnastasiyaAthanasia Поэт, религиовед



+5
Белградский университет Взгляд изнутри
Беседа Андрея и Ясмины Начало
Сон смерти. Сон из неопубликованного романа, который Павич надиктовывает Ясмине в ее снах.



+1
Белград Фактуры День #4
🧸🐦⬛

Хугин и Мунин над миром все время летают без устали; мне за Хугина страшно, страшней за Мунина — вернутся ли вороны!



+3
Местный колорит Типажи День #3

Ректорат главного университета страны + здание философского факультета 🦉



Дорогие друзья ❤️
Милорд Павич Звёздная мантия Мне грозило одиночество, которое было страшнее бомб и ракет. Я знала, что у человечества есть только одно будущее. Испокон века — только одно, и запасного будущего нет. Как же я могла его ненавидеть? Но теперь и я увидела, что это будущее отвратительно, что оно несет нам ужас. «Будущее — это конюшня, в которой стоит и жует свою жвачку страх», — думала я. И тут я ясно услышала звук, который издало мое настоящее, раскалываясь надвое. И я забыла, как меня зовут. В растерянности смотрела я на незнакомого человека, который спал рядом со мной в каком-то подвале. Я не знала, кто он такой, я не знала, почему мы здесь. А он говорил во сне: «Неужели ты не видишь? Все идет к концу. Всему конец. Конец веку, конец браку, конец войне…» Я выскочила из подвала и бросилась бежать — по Парижской улице мимо римских терм, где журчала вода… Меня бил озноб. Я бежала по улице Князя Михаила, где зияли разбитые витрины французского, немецкого, британского и американского культурных центров. На стене американского центра было написано фломастером: «Американцы, я ненавижу ненавидеть, но вы сами этого добились». Воздух горел у меня в ноздрях. Горел и город вокруг меня, распространяя запах пороха и дымящегося кабеля. Над моей головой пронеслась ракета, выпущенная с какой-то подводной лодки в Адриатическом море. Она была снабжена мигалками, и я видела, как она пролетела между двумя зданиями и устремилась к своей цели — многоэтажному зданию на улице Князя Милоша. И тут я почувствовала голод. Нестерпимый голод. Не останавливаясь, на бегу, я сунула большой палец себе в рот…
В Белграде, будто шрамы на теле, до сих пор зияют следы — последствия бесчеловечных бомбардировок. Разрушенные здания во многих местах оставлены нетронутыми, но где-то заменены и новостроем. Напомню историю Сербии — на этот раз новейшую, — и снова обращусь к книге Драгана Стояновича: «Правительство Слободана Милошевича, избранного президентом Союзной республики в 1997 году, заняло принципиальную позицию (которую поддерживало большинство сербов) и не соглашалось идти на переговоры с албанскими повстанцами. Однако угроза бомбардировок страны вынудила Милошевича пойти на уступки. 15 октября 1998 года при участии НАТО было заключено перемирие с повстанцами, предполагавшее вывод частей югославской армии из края. Вывод начался, но там, откуда уходили военные, сразу же начинались репрессии против мирного населения, преимущественно – сербского. В январе 1999 года югославская армия была вынуждена возобновить боевые действия против повстанцев. В ответ НАТО предприняло интервенцию в Косово, начавшуюся 24 марта 1999 года. Поводом для интервенции стали действия югославской армии против албанского населения, но при этом никто на Западе не обращал внимания на то, как поступали с сербами повстанцы. Этнические чистки среди сербского населения Косова и Метохии интересовали только Белград. Вторжение сопровождалось массовыми авиаударами и ракетными обстрелами по Белграду и остальной югославской территории. Общий ущерб, нанесенный Югославии натовской интервенцией (включая потерянный валовой внутренний продукт), составил около 30 миллиардов долларов. 3 июня Слободан Милошевич был вынужден согласиться с навязанным ему планом мирного урегулирования конфликта. К 10 июня Косово перешло под контроль НАТО и АОК. В тот же день Совет Безопасности ООН принял Резолюцию № 1244, которая санкционировала международное гражданское и военное присутствие в Союзной Республике Югославии и учредило Миссию ООН по делам временной администрации в Косове. Миротворческие силы НАТО не препятствовали убийствам сербов, цыган и прочих неалбанцев. С июня по декабрь 1999 года из Косова в Сербию бежало более двухсот тысяч человек. В Приштине, былой резиденции короля Милутина, практически не осталось сербов! За резолюцию, осуждавшую действия НАТО как агрессию, при голосовании в Совете Безопасности ООН проголосовали только Россия, КНР и Намибия, несмотря на то что военные действия НАТО против суверенной страны, осуществляемые без санкции Совета Безопасности, явились нарушением Устава ООН и норм международного права». У Милорада Павича в «Звездной мантии» есть очень пронзительное, поэтическое осмысление этих событий. Вот этот фрагмент буквально читается как короткий рассказ Хемингуэя. «На доме написано: "Весна, а я живу в Югославии"». «Над Калемегданским парком через все небо плывут на запад двести километров тишины, изборожденной противовоздушными ракетами, которые стараются перехватить "томагавки". На доме написано: "Весна, а я живу в Югославии"»
В пандан к опрощению Толстого и его авторитетности в отношении мнений о народе вспомнила очень смешную шутку, которая мне когда-то сильно понравилась))
Помню, что, когда я читала «Анну Каренину», меня очень сильно возмутила позиция, которую озвучил Толстой устами Константина Левина (известный факт, что через Левина Лев Толстой транслировал собственные мысли — это буквально прямой прототип писателя, значит, его уста, его голос) о движении помощи сербам и отправке русских добровольцев на Балканы в период Сербско-турецкой войны 1876 года. (К слову, эта полемика стала исторической: издатель Катков тогда отказался печатать крамольную восьмую часть «Анны Карениной» из-за антивоенных взглядов автора, и Толстому пришлось издавать её отдельной книгой за свой счет, после чего Достоевский в «Дневнике писателя» обрушился на него с гневной и горькой критикой). Толстой писал, дескать, об искусственности этого национального подъема и о том, что война ради мира аморальна. Но это чудовищные, бесчеловечные кабинетные измышления писателя! Какая разница, аморальна ли война ради мира или нет (даже если в теории это так), когда война уже идёт, льётся кровь и ты лично не в силах её остановить? Зато ты в силах помочь братьям, ты в силах помочь человеку, ты в силах проявить действенную любовь или участие, пусть даже самым малым — хотя бы на словах, проявив уважение к чужому горю. Слова Левина были лишены любви, как лишена её в этом вопросе и позиция самого Льва Николаевича. Можно говорить, что они лишены подлинного народного чувства, лишены глубокого религиозного сопереживания. Ведь если ты отказываешься подать руку своему брату в ситуации, когда он терпит такие нечеловеческие притеснения, какие терпели сербы от турок в то время (вспомним жесточайшее подавление восстаний, вырезанные подчистую деревни, о которых трубили все газеты), то какой же ты христианин? «Я жил за границей, читал газеты и, признаюсь, еще до болгарских ужасов никак не понимал, почему все русские так вдруг полюбили братьев славян, а я никакой к ним любви не чувствую? Я очень огорчался, думал, что я урод или что так Карлсбад на меня действует. Но, приехав сюда, я успокоился, вижу, что и кроме меня есть люди, интересующиеся только Россией, а не братьями славянами», — так рассуждает Левин. Согласно Толстому, никакого народного чувства в отношении сербов у русского человека нет и быть не может — оно искусственное, является как бы продуктом политических технологий. Простой русский народ понятия не имеет о сербах и не чувствует к ним никакой кровной или религиозной близости, как не чувствует её и сам Левин (вероятно, просто перенося своё чувство — а точнее, его отсутствие — на весь народ). В этой позиции сквозит такое презрение к народу, которое, при всём известном «опрощении» Толстого, всё-таки прорывается наружу. Прорывается «барское», высокомерное в нём. По Толстому, на эту войну идут не лучшие люди, не элита общества, движимая высокими идеалами, а опустившиеся люди, пьяницы и неудачники, которым просто нечего терять в России. Но разве в этом национальном порыве не являет себя чисто карамазовская широта русской души? Даже если это люди с изломанными судьбами, почему нельзя поверить в лучшее в них, в их способность на искупительный подвиг, на искреннюю готовность положить «жизнь за други своя», о чём так горячо писал Достоевский? Логика Левина просто потрясающа: он не испытывает личной ненависти к туркам и не может желать их истребления ради мифического для него славянского братства. Почему, интересно? Я не хочу говорить, что он не русский человек, потому что он, безусловно, русский, коренной... Но в нём парадоксально и предельно слабо именно национальное чувство. А национальное чувство, по-моему, неразрывно связано с чувством родства, чувство же родства — связано с живой любовью, и любовью жертвенной. В любой войне меня интересуют не столько политические и геополитические вопросы — к ним я в целом довольно равнодушна, — сколько живая судьба самого народа. Да, ведь война — это всегда судьба народа. Даже в том случае, если реальные войны — это политические игры, не всегда борьба за идеи, а часто борьба за ресурсы, за территорию, т.е. внешне противостояние; даже если где-то журналисты создают какую-то массовую волну истерии, даже если есть политическая пропаганда (отстранимся от вопроса, хорошо это или плохо), — живую боль народа, его тяготы, его утраты не спрятать никуда. Поэтому, конечно, абстрактный Левин может бесконечно рассуждать о том, что вопрос о славянском братстве накручен политически, но, вне зависимости от того, прав он формально или нет, я считаю, что это бесчеловечно. Бесчеловечно, потому что здесь нет сочувствия и любви к народу, с которым, к тому же, у нас так много общего. Нет даже формального уважения к страданию сербов.


Я чувствую огромное сродство с сербами. Действительно, есть ощущение братского народа. Меня очень подкупает широта и искренность серба, подкупает открытость в отношении высоких чувств, и, с другой стороны, — предельная конкретность этих самых чувств. Кажется, что за национальной идеей у сербов стоит очень конкретная идея — идея родства. Эта идея ковалась в стране веками. Достаточно вспомнить, что именно концепция кровного и духовного родства помогла сербам сохранить свою идентичность во время почти пятисотлетнего османского ига. Когда у народа не было своего государства, семья, задруга, и общий святой покровитель позволили элементарно не распасться Сербии (хотя безусловно, такая судьба могла бы постигнуть её). Вот что об этом пишет сербский историк и писатель Драган Стоянович в книге «Сербия. Полная история»: «Оригинальным обычаем сербов является празднование Крестной Славы, или просто Славы — дня почитания семейного святого. Этот обычай можно встретить и у соседей, но сербы уверены, что все, кто празднует Славу, имеют сербские корни. И, скорее всего, так оно и есть. Святой, в честь которого празднуется Слава, наследуется по мужской линии вместе с фамилией. Коренной смысл этого праздника в том, что отмечается он в доме старейшины рода (главы семейства). О невнимательных детях сербские родители говорят: "Только на Славу их и видим". Если два серба при знакомстве выясняют, что они празднуют Славу в один и тот же день, то они сразу же приступают к поиску общих корней и в большинстве случаев находят их, ведь традиции родства у сербов очень широкие. В России про троюродного племянника скажут "седьмая вода на киселе", а для сербов это близкий родственник, здесь любое родство, которое можно проследить, считается близким. А если добавить к родству еще и кумовство, то получится, что все сербы находятся в свойстве друг с другом. Возможно, поэтому сербы так остро реагируют на любые несправедливости, чинимые в отношении их соотечественников». Исторических примеров такой солидарности множество. Во время Первого сербского восстания 1804 года во главе с Карагеоргием именно эта неразрывная сеть кумовства и родства позволила молниеносно поднять народ: призыв к борьбе передавался от семьи к семье, от клана к клану. Другой, трагический, но великий эпизод — Албанская голгофа (1915–1916 гг.) во время Первой мировой войны. Тогда сербская армия вместе с королем, правительством и простыми семьями отступала через ледяные горы Албании к морю. В тот момент вся нация, отказываясь капитулировать, действовала как одна огромная семья, деля последний кусок хлеба. Примечательно, что это уникальное чувство братства сербы часто распространяли и на нас. Это проявилось и в трогательной заботе Сербии о десятках тысяч русских эмигрантов первой волны после 1917 года — их принимали не как беженцев, а как близких родственников, оказавшихся в беде, что еще раз доказывает: для серба идея родства — это высшая ценность, и она выходит за пределы какой-то конкретный генеалогии. Вероятно, это общность языка, веры и общая боль. Отношения родства, семьи (что для меня и есть традиция), мне очень мало, и когда я вижу народ для которого эта ценность приоритетна, то чувствую огромную любовь и радость. * На первых двух фото — собор Святого Михаила Архангела (Саборна црква). Поставлен прямо напротив сербской патриархии. Вы можете представить ту великую радость, которую испытывал православный серб, когда после столетий османского владычества, наконец-таки стало можно строить церковь, открыто молиться и звонить в колокола? Это не просто церковь, дорогие! Это воплощённая радость победы, возрождения и свободы сербского народа. * На третьем фото — здание самой патриархии
Есть очень интересный в Европе и на Балканах лоск запущенности, некоторой гармонизированной беспорядочности, которая смотрится довольно эстетично и непривычно после России и Белоруссии. Кажется, что Россия и Беларусь намного более чистые, но при этом у беспорядочности тоже есть своё обаяние и своя красота. Очень поражают граффити, которыми расписан весь Белград с ног до головы. Я представить не могла, что в наше время такое возможно: граффити служат способом высказаться и этого очень много. В первую очередь бросается в глаза то, что часто на наклейках, штампах и граффити фигурируют политические высказывания; как нам сказал наш экскурсовод, сами власти тоже вмешиваются в этот процесс и тоже транслирует определённые лозунги — но вряд ли они транслируют религиозные высказывания. Когда я только въехала в Белград, и ехала на такси к нашему отелю, то бросились в глаза граффити особого религиозного свойства «Помаже Бог» (традиционная сербское приветствие, которое, на мой взгляд, звучит очень красиво и дословно переводится как «Помоги Бог». При этом, у сербов это высказывание эквивалентно русскому «Привет!» или «Добрый день»), «Христос васкрсе!», штампы с Дашей, «Само слога Србина спасава» (очень красивый лозунг, который неоднократно подтверждался во всей сербской истории), «Будимо људи» (высказывания патриарха Павла) или «Кад се војска на Косово врати» (строчка из народной песни, также ставшей одним из главных политических лозунгов последних лет). Также очень многие граффити посвящённы футболу, который также для сербов, по всей видимости, выступает в качестве формы патриотизма. Конечно, граффити — это порождение современной протестной рок- и поп-культуры, но в этом есть интересное дыхание времени, жизнь. За счёт этой эклектики кажется, что город дышит. Через это ты чувствуешь напластование времени, разные временные слои. Вообще, сама эклектика, на мой взгляд, может быть интересной, потому что кажется, что среди этого, во-первых, каждому найдётся что-то своё, а во-вторых, в этом чувствуется дух хорошей анархии и свободы, чувствуется, что у человека есть возможность не просто высказаться, но и быть услышанным. Чувствуется, что город живёт. У самих сербов очень развит национальный момент во всем, потому что среди молодёжи можно очень часто увидеть патриотические элементы в одежде, и это делается опять же свободно, анархично и предельно естественно, что подкупает очень сильно своей искренностью. Относительно этой запущенности, я считаю, что определенная хаотичность, беспорядочность необходимы человеку для ощущения ритма бытия. Вспоминается знаменитый монолог Александра из «Жертвоприношения», суть которого сводится как раз к этому. Александр хотел сделать подарок своей умирающей матери, которая, будучи прикована к своему особому креслу в последние дни своей жизни, всё время смотрела в сад. Он решил прибраться в этом саду, навести порядок, но ужаснулся, когда это сделал, потому что сад утратил свою душу. Из сада исчезла вся былая магия, поэзия и жизнь. Цивилизация совершает насилие над природой и духом, пытаясь слишком всё упорядочить, но лучше от этого не становится. В каком-то смысле интересно позволять вещам и природе жить своей особой жизнью и не вмешиваться в неё, при этом не приступать на территорию объектно-ориентированной онтологии.
О цыганах в Сербии и в кино Отсматривая основные фильмы сербского кинематографа, пришла к выводу, что большинство фильмов — о цыганах. Сербских фильмов о самих сербах куда меньше. Ещё до Кустурицы известны фильмы «Скупщики перьев» (1967) Александра Петровича и «Кто там поет» (1980) Слободана Шияна. Цыгане в этих фильмах фигурируют как фон, хотя в «Кто там поет» эти два музыканта — нечто больше, нежели чем массовка, нечто на подобии античного хора, который как бы пророчит судьбу пассажиров и бомбардировку Белграда. В первом же случае фильм вообще — о цыганах. Это, к слову, первый в мировой истории фильм, где герои говорят на настоящем цыганском языке, на романи, а не на сербском. Петрович взял за него Гран-при в Каннах, использовав цыганскую тему, чтобы показать жизнь низов в противовес идеалистическому представлению коммунистической Югославии. В самом Белграде, нынешнем, цыган не больше, чем в некоторых русских городах, а то и меньше (официально цыгане составляют где-то около 2% населения страны). По крайней мере, за второй день моего пребывания здесь не сложилось впечатления, что цыган много. Возможно, моё впечатление поспешно. Но даже если так, с чем связан такой интерес к цыганам? Я полагаю, что в сербском кино эпохи Югославской «Черной волны» этот народ стал с одной стороны воплощением образа свободы, а с другой легитимные возможностью говорить табуированные темы. Режиссерам было проще говорить о страстях через маргинализированный народ, чтобы обходить цензуру. На мой взгляд, Кустурица руководствовался тем же принципом, но при этом превратил его в мировой бренд, из-за чего и возникла иллюзия, что «сербское кино = цыганское кино».

Белградские цыгане



Местный колорит Типажи
И, при этом, это старейшая традиционная кафана в Белграде. Была построена в XIX веке.
Ресторан "Под вопросом". Владелец назвал его сначала "У соборной церкви", но церковники возмутились (было бы кому возмущаться по поводу торговли у зрама)) и владелец снял вывеску и нарисовал знак вопроса