Помню, что, когда я читала «Анну Каренину», меня очень сильно возмутила позиция, которую озвучил Толстой устами Константина Левина (известный факт, что через Левина Лев Толстой транслировал собственные мысли — это буквально прямой прототип писателя, значит, его уста, его голос) о движении помощи сербам и отправке русских добровольцев на Балканы в период Сербско-турецкой войны 1876 года. (К слову, эта полемика стала исторической: издатель Катков тогда отказался печатать крамольную восьмую часть «Анны Карениной» из-за антивоенных взглядов автора, и Толстому пришлось издавать её отдельной книгой за свой счет, после чего Достоевский в «Дневнике писателя» обрушился на него с гневной и горькой критикой). Толстой писал, дескать, об искусственности этого национального подъема и о том, что война ради мира аморальна. Но это чудовищные, бесчеловечные кабинетные измышления писателя! Какая разница, аморальна ли война ради мира или нет (даже если в теории это так), когда война уже идёт, льётся кровь и ты лично не в силах её остановить? Зато ты в силах помочь братьям, ты в силах помочь человеку, ты в силах проявить действенную любовь или участие, пусть даже самым малым — хотя бы на словах, проявив уважение к чужому горю. Слова Левина были лишены любви, как лишена её в этом вопросе и позиция самого Льва Николаевича. Можно говорить, что они лишены подлинного народного чувства, лишены глубокого религиозного сопереживания. Ведь если ты отказываешься подать руку своему брату в ситуации, когда он терпит такие нечеловеческие притеснения, какие терпели сербы от турок в то время (вспомним жесточайшее подавление восстаний, вырезанные подчистую деревни, о которых трубили все газеты), то какой же ты христианин? «Я жил за границей, читал газеты и, признаюсь, еще до болгарских ужасов никак не понимал, почему все русские так вдруг полюбили братьев славян, а я никакой к ним любви не чувствую? Я очень огорчался, думал, что я урод или что так Карлсбад на меня действует. Но, приехав сюда, я успокоился, вижу, что и кроме меня есть люди, интересующиеся только Россией, а не братьями славянами», — так рассуждает Левин. Согласно Толстому, никакого народного чувства в отношении сербов у русского человека нет и быть не может — оно искусственное, является как бы продуктом политических технологий. Простой русский народ понятия не имеет о сербах и не чувствует к ним никакой кровной или религиозной близости, как не чувствует её и сам Левин (вероятно, просто перенося своё чувство — а точнее, его отсутствие — на весь народ). В этой позиции сквозит такое презрение к народу, которое, при всём известном «опрощении» Толстого, всё-таки прорывается наружу. Прорывается «барское», высокомерное в нём. По Толстому, на эту войну идут не лучшие люди, не элита общества, движимая высокими идеалами, а опустившиеся люди, пьяницы и неудачники, которым просто нечего терять в России. Но разве в этом национальном порыве не являет себя чисто карамазовская широта русской души? Даже если это люди с изломанными судьбами, почему нельзя поверить в лучшее в них, в их способность на искупительный подвиг, на искреннюю готовность положить «жизнь за други своя», о чём так горячо писал Достоевский? Логика Левина просто потрясающа: он не испытывает личной ненависти к туркам и не может желать их истребления ради мифического для него славянского братства. Почему, интересно? Я не хочу говорить, что он не русский человек, потому что он, безусловно, русский, коренной... Но в нём парадоксально и предельно слабо именно национальное чувство. А национальное чувство, по-моему, неразрывно связано с чувством родства, чувство же родства — связано с живой любовью, и любовью жертвенной. В любой войне меня интересуют не столько политические и геополитические вопросы — к ним я в целом довольно равнодушна, — сколько живая судьба самого народа. Да, ведь война — это всегда судьба народа. Даже в том случае, если реальные войны — это политические игры, не всегда борьба за идеи, а часто борьба за ресурсы, за территорию, т.е. внешне противостояние; даже если где-то журналисты создают какую-то массовую волну истерии, даже если есть политическая пропаганда (отстранимся от вопроса, хорошо это или плохо), — живую боль народа, его тяготы, его утраты не спрятать никуда. Поэтому, конечно, абстрактный Левин может бесконечно рассуждать о том, что вопрос о славянском братстве накручен политически, но, вне зависимости от того, прав он формально или нет, я считаю, что это бесчеловечно. Бесчеловечно, потому что здесь нет сочувствия и любви к народу, с которым, к тому же, у нас так много общего. Нет даже формального уважения к страданию сербов.
KOROSTELEVA
Subscribers
699
+1 24h
Reach per post (ERR)
24.5%171 avg views
Posting
5.3/day
last 5 hours ago
Reactions per 1K views
82.4
❤ 🔥 ❤🔥
Views over time
| When | Views |
|---|---|
| 19 Sep 2026, 23:42 | 0 |
| 12 Nov 2026, 22:11 | 108 |
Who shared this post
Posts in other channels we index that link to this one. (Forwards with a hidden source can't be traced.)
Nobody yet.