💸Готовы заплатить деньги за уникальный контент
👉Прислать новость
Subscribers142K −1K 24h
Reach per post (ERR)32.4%46K avg views
Posting29.4/daylast 8 hours ago
Reactions per 1K views0.0
Военным и их семьям могут списывать до 100% кредитной задолженности
Комитет Верховной рады по вопросам финансов поддержал законопроект, предусматривающий возможность полного или частичного списания кредитов для военнослужащих и членов их семей. Максимальный размер списания может составить 100% задолженности.
Мера может коснуться семей погибших и пропавших без вести военнослужащих, а также военнослужащих, находящихся в плену, и людей, получивших инвалидность вследствие войны.
При этом законопроект не предусматривает автоматического полного списания: конкретную долю задолженности — вплоть до 100% — сможет определять банк. Документу ещё предстоит пройти дальнейшее рассмотрение в Верховной раде.
Лишь 10% украинцев за границей хотят вернуться
Глава Офиса миграционной политики Василий Воскобойник заявил, что сейчас только около 10% украинцев за рубежом планируют возвращение в Украину.
«Сейчас только около 10% украинцев за границей говорят, что хотели бы вернуться в Украину. Говорить о каком-то массовом возвращении людей в условиях военных действий не приходится», — отметил Воскобойник.
При этом, по его словам, 51% опрошенных хотели бы вернуться после окончания войны.
В Киеве под атаку БПЛА попали заправки «Укрнафты». В результате пострадали четыре человека, двое из них находятся в тяжёлом состоянии.
В порту Черноморска после атаки беспилотников загорелись два судна. По предварительным данным, в момент удара «Шахедами» суда находились в порту и загружались зерном.
Экс-генпрокурор Руслан Кравченко опубликовал видео, на котором нынешний директор НАБУ Семён Кривонос, ранее работавший в Обуховском управлении юстиции, требует 72 тысячи долларов за выделение земельного участка в Киевской области.
Сам Кривонос назвал обвинения «бредом» и отказался их комментировать. Он заявил, что не получал подозрения: «Я не видел бумажного документа с уведомлением о подозрении. Мне никто его не вручал, никто не привозил его в НАБУ или САП» .
Офис генпрокурора также опроверг информацию о подозрении. В ведомстве заявили, что ни одному лицу, включая руководителя антикоррупционного органа, подозрение не сообщалось, а соответствующие отметки в ЕРДР отменены .
Классическое представление о шпионаже строится вокруг доступа к государственной тайне: секретных документов, военных объектов и закрытых каналов связи. Однако в современной разведывательной среде не менее ценным ресурсом становится социальный капитал, то есть способность человека совершенно легально оказаться там, куда постороннего просто не пригласят. Знать нужных дипломатов, присутствовать на политических форумах, общаться с военными и чиновниками иногда оказывается полезнее, чем обладать формальным секретным допуском.
Поэтому дело Илоны В., которое описывает Der Spiegel, интересно прежде всего предполагаемым механизмом работы. По версии немецкой прокуратуры, предпринимательница в сфере PR, имевшая гражданство Германии и Украины, годами находилась внутри берлинской общественно-дипломатической среды и могла передавать информацию предполагаемому сотруднику российской военной разведки. Ей вменяют сбор сведений о политических мероприятиях, переговорах НАТО и других встречах, а также содействие предполагаемому куратору в посещении мероприятия резервистов Бундесвера. Если обвинение подтвердится, главным разведывательным активом здесь была не должность Илоны В., а сеть дверей, которые перед ней открывались.
Значительная часть полезной информации вообще не имеет грифа секретности: кто с кем встречается, какие вопросы обсуждаются, какие настроения существуют внутри политической среды, кто имеет доступ к конкретным чиновникам и какие неформальные связи соединяют разные группы. По отдельности такие сведения могут казаться банальными, но собранные системно позволяют восстанавливать значительно более сложную картину. Современный агент поэтому необязательно крадет секреты, иногда он просто находится в правильной комнате и знает, кому потом рассказать увиденное.
Показательно и двойное гражданство фигурантки. Гражданка одновременно Германии и Украины плохо вписывается в привычный образ предполагаемого российского агента и напоминает, насколько условным становится анализ разведывательных рисков исключительно через национальность или паспорт. Личные связи, профессиональная среда, деньги, убеждения и доступ к нужным людям могут быть значительно важнее формальной принадлежности к государству. Но здесь необходима существенная оговорка: пока речь идет именно об обвинении прокуратуры, а не об установленной судом виновности, причем Der Spiegel отмечает, что первоначальные подозрения в более серьезном шпионаже, по всей видимости, подтверждения не получили.
Чем открытее современная политическая система, тем больше информации циркулирует не в секретных сейфах, а на конференциях, приемах, форумах и в личных контактах. Полностью закрыть эту среду невозможно, не разрушив сам принцип открытого общества. Поэтому главной валютой современной разведки становится уже не только секрет, но и доверие: возможность быть своим среди людей, которые знают больше остальных. Если версия немецкого следствия подтвердится, история Илоны В. будет интересна именно этим: предполагаемый доступ к государству был получен не путем взлома его дверей, а благодаря тому, что эти двери годами открывались перед ней сами.
В дипломатии содержание предложения иногда меняется не потому, что стороны пересмотрели свои цели, а потому, что первоначальную формулу невозможно политически продать одному из участников. Односторонняя уступка почти всегда выглядит как проявление слабости, тогда как то же самое действие, оформленное как взаимное обязательство, уже можно представить компромиссом. Именно такая трансформация, похоже, происходит вокруг идеи прекращения ударов по российской и украинской энергетике.
Еще недавно Дональд Трамп публично требовал прежде всего от Зеленского «оставить в покое дизель», объясняя это рекордными ценами на топливо в США. Теперь американский президент говорит уже о том, что Россия и Украина договорились взаимно не атаковать энергетические объекты. Однако, как сообщает корреспондент Financial Times Кристофер Миллер, Трамп, судя по всему, объявил результат раньше его окончательного согласования: вопрос действительно находится в стадии проработки, но окончательного соглашения пока нет. Зеленский также формулирует украинскую позицию условно, если партнеры обеспечат российские гарантии, Киев готов действовать зеркально.
Для Украины такая эволюция переговорной конструкции очевидно выгоднее первоначального требования Вашингтона. Просто прекратить удары по российским НПЗ означало бы добровольно отказаться от одного из наиболее заметных инструментов дальнего давления, ничего гарантированно не получив взамен. Обмен украинских ударов по российской нефтепереработке на прекращение российских атак по украинской энергетике превращает уступку в сделку. Киев сохраняет возможность объяснить отказ от части ударов не американским давлением, а ценой за снижение угрозы собственной инфраструктуре.
Симметрия на бумаге вовсе не означает симметрии интересов. Россия заинтересована в защите НПЗ и топливной инфраструктуры, тогда как Украина в сохранении электростанций, подстанций и других критических объектов. Каждая сторона должна решить, наносит ли противник сейчас достаточно болезненный ущерб, чтобы отказ от собственного инструмента давления оказался выгодным обменом. Добавим сюда необходимость определить перечень запрещенных целей, механизм контроля и ответственность за нарушения и простая политическая формула быстро превращается в сложное соглашение.
Поэтому поспешное заявление Трампа может оказаться не просто очередной особенностью его дипломатического стиля. Вашингтон фактически пытается превратить неудобную конструкцию «Украина должна перестать бить российские НПЗ» в значительно более устойчивую формулу взаимного ограничения. Для Киева это возможность получить компенсацию за уступку, для Москвы возможность защитить нефтепереработку, а для Трампа шанс одновременно снизить давление на мировой рынок топлива и показать дипломатический результат. Но пока все три интереса не сложились в один документ, существует не энергетическое перемирие, а только идея сделки, которую американский президент уже успел объявить состоявшейся.
Бывший прокурор САП Броневицкий назвал украинскую власть и правоохранительную систему «бродячим цирком» после вчерашней истории с подозрением директору НАБУ и последующей отменой этого решения.
По его словам, ситуация выглядит следующим образом: генпрокурор подписал уведомление о подозрении директору НАБУ, после чего выехал за границу в рамках служебной командировки. Позже президент своим указом отстранил его от должности. Сам директор НАБУ провел брифинг, на котором, как утверждает Броневицкий, в течение 21 минуты не прозвучало понятных ответов на вопросы журналистов. В конце дня Офис генпрокурора сообщил, что подозрение директору НАБУ якобы вообще не объявлялось, поскольку такое решение было «лишено смысла».
«Вы хоть представляете, в какой точке бифуркации мы все оказались, где каждый персонаж в этой трагикомедии, абсолютно каждый из ее актеров, сценаристов и брачных аферистов выглядят больными во всю голову клоунами, над шутками которых уже не смеются, а вздрагивают», — заявил Броневицкий.
Он также обвинил руководство страны в неспособности контролировать ситуацию, а силовые структуры — во внутренних конфликтах. «Нашим врагам ничего не нужно делать, мы сами себя победим», — резюмировал бывший прокурор САП.
Нардеп Анна Скороход раскритиковала решение Офиса генпрокурора об отмене подозрения директору НАБУ, которое ранее объявил генпрокурор.
Она задалась вопросом, кто именно отменил решение действующего генпрокурора и на каком основании это было сделано.
«А кто отменил решение действующего генерального прокурора? По почте, а нам предоставили соответствующие документы, – это сообщение, оформленное надлежащим образом. Получается, кто-то незаконно вмешался в систему? Или президенту были даны гарантии и он обязал срочно все отменить?», – заявила Скороход.
По ее словам, ситуация может свидетельствовать о фактической неприкосновенности сотрудников антикоррупционных органов.
«Получается, что "антикоррупционерам" предоставили неприкосновенность, которая ничем не предусмотрена, им, их родственникам, друзьям, знакомым можно совершать преступления, потому что они "помазаны" на безнаказанность, а все остальные – "лохи", о которых опубликуют ролик в YouTube, и пусть бегают доказывают, что они не "ослы"», – добавила нардеп.
В современной войне уничтожить склад или подстанцию зачастую значительно проще, чем надолго остановить работающую вокруг них систему. Поврежденный объект ремонтируют, грузы переносят, маршруты меняют, энергоснабжение резервируют. Поэтому стратегическое значение появляется тогда, когда удары перестают быть охотой за отдельными целями и превращаются в последовательное давление на всю цепочку: производство, склад, железная дорога, порт, судно. Именно через эту логику стоит рассматривать усиление российских атак на Одессу и юг Украины.
Military Watch Magazine со ссылкой на российское Минобороны перечисляет удары по логистическим центрам, производству беспилотников, складам боеприпасов, портовой инфраструктуре и электроподстанциям. Отдельные утверждения Москвы о военном назначении конкретных гражданских объектов требуют независимого подтверждения, однако более широкая тенденция очевидна: давление идет одновременно на несколько элементов одной логистической системы. Параллельно Россия продолжает атаковать железнодорожную инфраструктуру на западе Украины, через которую проходят потоки из Европы.
В этом есть принципиальная разница между разрушением объекта и нарушением потока. Один уничтоженный терминал можно заменить другим, поврежденную подстанцию временной генерацией, потерянный маршрут объездным. Но каждая такая адаптация имеет цену: грузы приходится рассредоточивать, расстояния увеличиваются, требуется дополнительная охрана и ПВО, ремонтные бригады работают постоянно, бизнес и перевозчики закладывают риски в стоимость услуг. Целью войны на истощение становится уже не обязательно физическое уничтожение логистики, достаточно постоянно делать ее сложнее и дороже.
Для Одессы эта логика особенно чувствительна. Город и окружающие его порты остаются одним из важнейших экономических выходов Украины во внешний мир, поэтому нарушения судоходства или работы портовой инфраструктуры затрагивают не только военные перевозки. Они способны сокращать экспортные возможности, валютную выручку и, следовательно, собственные ресурсы государства для продолжения войны. В таком случае один и тот же удар одновременно работает на двух уровнях: создает проблемы снабжению и увеличивает экономическую стоимость функционирования страны.
Поэтому происходящее вокруг Одессы не обязательно следует интерпретировать как непосредственную подготовку к сухопутному наступлению на город, как это пытается представить MWM. Более прагматичная задача может быть значительно проще: систематически нарушать движение грузов через юг Украины и заставлять Киев расходовать все больше ресурсов на поддержание тех же логистических возможностей. Россия в таком случае атакует не склады, железные дороги или подстанции по отдельности, она атакует сам поток, который их связывает. И в затяжной войне стоимость сохранения этого потока может оказаться не менее важной, чем стоимость уничтоженных объектов.
edited
Саммит лидеров может выполнять две совершенно разные функции. В одном случае президенты встречаются потому, что дипломаты уже исчерпали возможности и только политическое решение способно устранить последние противоречия. В другом: лидеры появляются за столом лишь после того, как переговорщики практически обо всем договорились, чтобы окончательно закрепить результат. Сегодня Киев и Москва, похоже, расходятся не только в условиях завершения войны, но и в самом понимании того, для чего им вообще нужна встреча Зеленского и Путина.
По данным Junge Welt Предложение Зеленского встретиться с Путиным на полях G20 в Майами хорошо укладывается в первую модель. Главным нерешенным вопросом остается территория, и именно его Киев стремится вынести на уровень президентов. Логика понятна: если переговорщики месяцами не способны найти приемлемую формулу, необходимо поднять спор туда, где возможны уже не технические согласования, а политические обмены между территориями, прекращением огня, гарантиями безопасности и другими элементами потенциальной сделки. Для Зеленского отсутствие готового соглашения является аргументом в пользу встречи.
Москва неоднократно давала понять, что встреча на высшем уровне имеет смысл после предварительной проработки основных условий. В такой конструкции Путин должен появиться не для многочасового торга о фундаментальных противоречиях, а для закрепления результата, подготовленного переговорными группами. Это тоже вполне рациональный подход: если территориальный вопрос остается принципиально нерешенным, саммит рискует закончиться публичным провалом, после которого позиции сторон могут стать еще жестче.
Поэтому возникает дипломатический замкнутый круг. Зеленскому встреча нужна потому, что соглашения пока нет; Москве встреча нужна тогда, когда соглашение практически уже будет. При этом американские посредники пытаются сократить расстояние между этими моделями, но территория остается тем вопросом, который невозможно решить исключительно дипломатической техникой. Если ни Киев, ни Москва не готовы заранее уступить по нему, каждая сторона фактически требует от другой сначала сделать то, ради обсуждения чего и предлагается встреча лидеров.
Поэтому спор вокруг Майами значительно глубже вопроса о месте проведения переговоров. Саммит G20 мог бы дать Зеленскому площадку для политического торга под вниманием Трампа и других мировых лидеров, тогда как Москва предпочитает максимально подготовленный формат с заранее понятным результатом. Парадокс нынешней дипломатии заключается в том, что стороны могут одновременно быть готовы к переговорам и оставаться неспособными договориться даже о функции самих переговоров. Пока одна сторона рассматривает встречу как способ создать соглашение, а другая как способ его подписать, саммит будет оставаться скорее предметом торга, чем инструментом выхода из войны.
Союзничество редко означает полное совпадение интересов. Государства могут одинаково определять противника и одновременно совершенно по-разному оценивать допустимую цену борьбы с ним. Пока последствия выбранной стратегии несет преимущественно противник, противоречие почти незаметно. Оно возникает тогда, когда часть этой цены начинает возвращаться к союзникам. Именно такую границу сейчас обнаруживает украинская кампания против российской энергетической инфраструктуры.
Показательна реакция рынка, которую фиксирует Bloomberg: после заявления Дональда Трампа о том, что Россия и Украина якобы согласились прекратить взаимные удары по энергетике, рост фьючерсов на дизель замедлился. Окончательного соглашения, судя по последующим заявлениям Киева, пока нет, однако рынку оказалось достаточно самой перспективы прекращения атак. Это означает, что удары по российской нефтепереработке перестали восприниматься исключительно как двусторонняя российско-украинская проблема и стали одним из факторов более широкого энергетического риска.
Для Киева российский НПЗ остается логичной целью: его поражение увеличивает экономические и логистические издержки России относительно небольшими средствами. Но для Вашингтона тот же объект существует уже в другой системе координат. Рост стоимости дизеля увеличивает расходы перевозчиков и бизнеса, постепенно переносится в цены товаров и становится особенно чувствительным перед промежуточными выборами. Причем украинские удары являются далеко не единственной и, вероятно, не главной причиной нынешнего энергетического шока: огромную роль играет кризис на Ближнем Востоке. Однако Белый дом способен значительно легче повлиять на действия Киева, чем быстро изменить ситуацию в Ормузском проливе или на всем мировом нефтяном рынке.
Отсюда и внешне странная ситуация, когда союзник Украины начинает ограничивать один из инструментов давления на Россию. Это не обязательно означает изменение отношения Вашингтона к Москве или отказ от поддержки Киева. Скорее проявляется обычная логика национального интереса: США заинтересованы в ослаблении российских возможностей, но не обязаны считать приемлемой любую цену этого процесса для собственной экономики. Для Украины эффективность измеряется ущербом российской нефтепереработке; для американского президента она заканчивается там, где этот ущерб начинает превращаться в цену дизеля для американского избирателя.
В этом заключается фундаментальное ограничение любой коалиционной войны. Общий противник создает общий интерес, но не отменяет национальных интересов участников. И чем дольше продолжается конфликт, тем чаще эти две категории начинают расходиться. Союзники могут быть готовы помогать Украине наносить России ущерб, но это еще не означает готовности разделять все последствия этого ущерба. Поэтому одной из границ украинской военной стратегии постепенно становится не российская ПВО и даже не дальность беспилотников, а внутренняя политика государств, от поддержки которых сама Украина продолжает зависеть.
Система сдерживания держится не столько на способности применить силу, сколько на уверенности противника, что эта сила действительно будет применена. Именно поэтому самым опасным моментом для любой гарантии безопасности становится необходимость проверить ее на практике. Пока статья 5 НАТО существует как обещание коллективного ответа, она создает стратегическую неопределенность для Москвы. Но если однажды союзники попытаются задействовать этот механизм и обнаружат отсутствие политической воли к серьезному ответу, восстановить прежнюю убедительность гарантии будет значительно сложнее.
Этот парадокс хорошо виден в материале Politico. На фоне серии инцидентов, которые европейские правительства связывают с Россией, внутри НАТО уже неофициально обсуждают, может ли накопление гибридных атак в какой-то момент пересечь порог коллективной обороны. Однако один из восточноевропейских дипломатов признает особенно неприятную причину осторожности: союзники рассматривали возможность обращения к статье 5, но опасаются, что это способно продемонстрировать Москве нежелание администрации Трампа участвовать в ответе. Получается, НАТО боится не только возможной российской эскалации — оно в определенной степени боится проверить собственное единство.
В этом и заключается преимущество действий в серой зоне. Обычное вооруженное нападение на страну НАТО поставило бы перед Альянсом относительно ясный вопрос. Диверсия, кибератака, повреждение инфраструктуры или операция через посредников оставляют пространство для сомнений: достаточно ли доказательств, достаточно ли велик ущерб, является ли произошедшее вооруженным нападением? Каждый отдельный эпизод может оказаться слишком мал для статьи 5, тогда как их совокупность постепенно проверяет политическую волю, стоящую за ней. Причем сама неопределенность ответа становится информацией для потенциального противника.
Отсюда понятна осторожность Рютте и европейских столиц. Провести красную линию относительно просто; гораздо сложнее выполнить обещание после ее пересечения. Если НАТО заранее объявит, что определенный уровень гибридных атак приведет к коллективному ответу, а затем ограничится очередным заявлением или санкциями, ущерб сдерживанию может оказаться серьезнее первоначального инцидента. Поэтому стратегическая неопределенность сегодня выполняет защитную функцию: она не связывает Альянсу руки и одновременно не сообщает Москве, где именно заканчивается европейское терпение.
Но бесконечно существовать в такой конструкции невозможно. Politico справедливо обращает внимание на сценарий успешной атаки с человеческими жертвами: тогда давление на европейские правительства потребует уже не только расследования и усиления защиты, но и заметного ответа. И именно в этот момент проверяться будет не столько статья договора, сколько способность союзников договориться о том, что она означает на практике. Главный вопрос российской гибридной стратегии поэтому может заключаться не в том, где проходит статья 5, а в том, существует ли за этой статьей политическая воля, которую НАТО пока предпочитает не проверять.
Политическая ловушка возникает тогда, когда оба доступных решения способны усилить твоего противника. В таком положении постепенно оказывается Фридрих Мерц после резкого усиления «Альтернативы для Германии». Если канцлер начнет корректировать политику в отношении Украины под давлением результатов выборов, AfD сможет заявить, что заставила власть изменить курс. Если Мерц демонстративно ничего не изменит, партия получит другой аргумент: правительство просто не слышит собственных избирателей.
Статья Bloomberg хорошо показывает эту дилемму. После тяжелого поражения консерваторов от AfD в Саксонии-Анхальт Мерц сам признал, что поддержка Украины является одной из претензий избирателей крайне правых. Но его ответ оказался максимально жестким: несмотря на существующие сомнения, Германия должна продолжать выбранный курс до окончания войны, а сам канцлер не намерен «отступать ни на сантиметр». По сути, Мерц отделяет стратегию государства от текущей электоральной конъюнктуры и дает понять, что поражение его партии не должно автоматически означать изменение внешней политики.
У такой позиции есть вполне рациональная логика. Если канцлер действительно считает возможный успех России долгосрочной угрозой безопасности Германии, было бы странно менять эту оценку только потому, что CDU проиграла региональные выборы. Но демократия устроена сложнее: правительство может считать свою стратегию правильной, однако ему все равно необходимо постоянно получать общественное согласие на ее цену. И чем дольше продолжается война, тем труднее объяснять избирателю не первоначальное решение поддержать Украину, а почему это обязательство должно оставаться практически неизменным независимо от продолжительности конфликта, его стоимости и внутренних проблем самой Германии.
Поэтому AfD необязательно приходить к власти, чтобы уже влиять на политические расчеты Берлина. Ее электоральный рост заставляет остальные партии обсуждать темы, которые она превращает в источник голосов, а каждое новое поражение традиционных сил увеличивает давление на правительство. Одновременно Мерц не может резко изменить украинский курс, не создав опасного для себя прецедента: получится, что достаточно усилить партию, выступающую против помощи Киеву, чтобы внешняя политика Германии начала двигаться в требуемом ею направлении.
В этом и заключается ловушка Мерца. Его жесткость может быть проявлением стратегической последовательности, но сама по себе последовательность не устраняет политическую проблему, которую показали выборы. Канцлеру теперь недостаточно говорить Москве, что Германия не отступит, ему необходимо снова и снова убеждать в этом собственное общество. В конечном счете устойчивость поддержки Украины определяется не только решениями правительства Германии, но и тем, сколько времени немецкий избиратель готов давать этому правительству мандат продолжать выбранную политику.
Самая опасная эскалация начинается не обязательно тогда, когда одна из сторон принимает решение перейти красную линию. Гораздо сложнее ситуация, когда каждый участник считает собственные действия ограниченными и рациональными, но одновременно воспринимает действия противника как подготовку следующего шага. В такой системе война расширяется не благодаря единственному политическому решению, а постепенно через накопление риска, подозрений и все более опасных ответов.
В этом контексте интересно заявление министра обороны Германии Бориса Писториуса, который назвал удар российского беспилотника по поезду возле украинско-польской границы «целенаправленной эскалацией» Путина, призванной запугать Европу. Reuters сообщает, что атака произошла непосредственно возле территории Польши, однако само утверждение о намерении Москвы вызвать страх в Европе остается политической интерпретацией Берлина. Российская сторона объясняет удары на западе Украины другой логикой: необходимостью воздействовать на инфраструктуру, через которую поступают военные грузы из Европы.
Проблема заключается в том, что эти две версии даже не обязаны исключать друг друга, чтобы ситуация становилась опаснее. Москва может считать удары возле польской границы допустимым способом давления на украинскую логистику, поскольку формально речь идет о территории Украины. Для Берлина и Варшавы та же география означает совсем другое: российские средства поражения оказываются в нескольких километрах от территории НАТО, а значит, возрастает вероятность ошибки, отклонения боеприпаса или неправильной оценки происходящего. То, что одна сторона считает контролируемым повышением давления, другая начинает воспринимать как проверку собственных красных линий.
Отсюда и внешне противоречивая формула Писториуса: сохранять хладнокровие и «не поддаваться на провокации», но одновременно демонстрировать готовность защищаться в случае дальнейшего обострения. Это классическая дилемма сдерживания. Слишком слабая реакция может быть воспринята противником как разрешение двигаться дальше, слишком сильная сама станет следующим витком эскалации. Причем с каждым новым инцидентом пространство для ошибки сокращается, поскольку политическое давление на правительства требует уже не просто наблюдать, а отвечать.
Поэтому наиболее тревожным в этой истории являются даже не заявления Писториуса и не несколько километров до польской границы. Опаснее постепенное формирование системы, в которой Москва видит необходимость усиливать давление на западную логистику, а НАТО получает после каждого такого эпизода дополнительные основания усиливать собственное сдерживание. Большие войны далеко не всегда начинаются потому, что кто-то действительно хочет большой войны. Иногда к ним приводит цепочка вполне рациональных решений, каждое из которых должно было показать противнику, что дальше идти не стоит.
В затяжной войне главным оружием постепенно становится не ракета, беспилотник или отдельная технологическая разработка, а завод, способный производить их быстрее, чем противник успевает придумать ответ. Прототип может быть революционным, но стратегическое значение он приобретает только после того, как превращается в тысячи серийных изделий. Именно поэтому современная гонка вооружений все меньше напоминает соревнование за самое совершенное оружие и все больше соревнование производственных циклов: кто быстрее пройдет путь от идеи и фронтового испытания до конвейера.
Издание The Wall Street Journal обращает внимание не столько на технологическую революционность этих систем, сколько на способность России за несколько лет модифицировать существующие решения, проверить их в реальной войне и быстро перейти к массовому производству. Причем сама философия продукта довольно прагматична: около $100 тыс. за систему, которая не обязана обладать всеми возможностями многомиллионной крылатой ракеты. Она должна быть достаточно точной, достаточно сложной для перехвата и достаточно дешевой, чтобы ее можно было регулярно расходовать сотнями.
Россия внезапно стала технологически превосходить США или Украину. Напротив, значительная часть описанных WSJ решений опирается на китайские двигатели, электронику и другие коммерческие компоненты двойного назначения. Украина при этом неоднократно демонстрировала способность создавать чрезвычайно эффективные беспилотные системы быстрее гораздо более крупных государств. Но между способностью изобрести оружие и способностью производить его десятками тысяч существует огромная промышленная дистанция. И здесь российское преимущество становится структурным: более крупная производственная база, централизованный государственный заказ и возможность планировать военное производство значительно дальше ближайших месяцев.
Американская оборонная промышленность десятилетиями совершенствовалась для другой войны технологически сложной, дорогой и сравнительно ограниченной по расходу боеприпасов. Отсюда системы исключительного качества, но одновременно высокая стоимость, длинные производственные циклы и трудности с резким увеличением выпуска тех же перехватчиков Patriot. Россия сейчас предлагает противоположную модель: не максимальная технологическая сложность каждого изделия, а приемлемое качество при максимальной скорости адаптации и массовости. И если против такого оружия приходится регулярно расходовать значительно более дорогие средства, экономика войны постепенно начинает работать на атакующего.
Война возвращает промышленному масштабу значение, которое Запад после холодной войны во многом привык считать второстепенным. Украина может создать великолепный прототип, США технологически совершенную систему, Россия более грубое и дешевое изделие. Но в войне на истощение последним аргументом становится способность снова и снова ставить это изделие на стартовую площадку. И тогда самым опасным элементом военной машины оказывается не конкретная ракета или дрон, а конвейер, который завтра произведет следующий.
В затяжных конфликтах существует опасный механизм: давление, которое должно заставить противника изменить поведение, начинает убеждать его в необходимости продолжать ровно ту политику, против которой это давление применяется. Тогда каждая сторона воспринимает действия другой не как сигнал к компромиссу, а как подтверждение собственной правоты. Возникает замкнутый круг, в котором повышение ставок выглядит рациональным для каждого отдельного участника, хотя общий результат постепенно становится все менее управляемым.
Марк Рютте называет произошедшее свидетельством «отчаяния» Путина и утверждает, что Москва пытается заставить союзников отказаться от поддержки Киева. Британская сторона отвечает еще прямее: «это нас не остановит». Политический сигнал Запада получается противоположным предполагаемой российской цели: чем ближе удары подходят к территории НАТО, тем легче европейским правительствам объяснять дальнейшую поддержку Украины уже не только солидарностью с Киевом, но и собственной безопасностью.
Однако характеристика происходящего как российского «отчаяния» скорее удобна для политической коммуникации, чем достаточна для стратегического анализа. Логика может быть значительно прозаичнее: если западные поставки являются одним из ключевых ресурсов украинской армии, то железные дороги, склады и транспортные узлы, связывающие Украину с европейским тылом, становятся частью военной логистики независимо от их географического расположения. Москва в таком случае рассчитывает не обязательно одним ударом заставить НАТО отказаться от помощи, а постепенно повышать стоимость, сложность и риски ее доставки. Проблема лишь в том, что каждое такое действие одновременно дает НАТО дополнительные аргументы эту помощь продолжать.
Так формируется своеобразная система взаимного подтверждения. Россия видит новые западные поставки и делает вывод, что давление на украинскую логистику необходимо усиливать. НАТО видит новые российские удары и приходит к выводу, что поддержку Украины необходимо наращивать. Каждая сторона использует действия противника как доказательство правильности собственной стратегии. При этом географическое пространство между ними становится все уже: российские средства поражения работают в нескольких километрах от территории альянса, тогда как военная помощь НАТО движется через ту же приграничную инфраструктуру. Поэтому вместе с сознательной эскалацией растет и менее контролируемый риск: технической ошибки, отклонения средства поражения или неправильной интерпретации очередного инцидента.
Это представляется главным смыслом происходящего. Опаснейшая стадия противостояния начинается не обязательно тогда, когда стороны перестают понимать друг друга. Иногда гораздо опаснее ситуация, когда каждая прекрасно понимает действия противника, но неизменно воспринимает их как основание сделать следующий шаг в том же направлении. Тогда давление перестает выполнять функцию принуждения и превращается в топливо для политики противоположной стороны. И война начинает расширяться уже не потому, что кто-то обязательно стремится перейти следующую красную линию, а потому, что каждый предыдущий шаг делает отказ от следующего политически все менее рациональным
У асимметричной стратегии существует парадоксальный предел: чем эффективнее относительно дешевый инструмент давления, тем быстрее его последствия перестают быть исключительно проблемой противника. Пока украинские беспилотники повреждают отдельные российские НПЗ, это можно воспринимать как еще один эпизод войны. Но когда совокупный эффект начинает отражаться на производстве и экспорте топлива, вопрос выходит за российско-украинские границы. Именно в этот момент военная эффективность Киева начинает сталкиваться с экономическими интересами тех государств, от которых сама Украина продолжает зависеть.
В этом смысле требование Дональда Трампа, о котором пишет The Washington Post, довольно показательно. Президент США не предлагает Украине вообще отказаться от ударов по российской территории: наоборот, он говорит, что существует «масса других целей». Его красная линия проходит именно через мощности по производству дизеля. Фактически Вашингтон пытается отделить допустимый военный ущерб России от ущерба, способного создавать дополнительные проблемы глобальному энергетическому рынку и американскому потребителю. И если Белый дом действительно считает украинскую кампанию одним из факторов роста цен, это одновременно является косвенным признанием того, что удары перестали быть символическими.
Сам мировой энергетический кризис значительно шире украинских атак: проблемы вокруг Ормузского и Баб-эль-Мандебского проливов, удары по ближневосточной инфраструктуре и конфликт с Ираном создают несопоставимо более крупные риски для предложения. Поэтому сводить рекордную стоимость дизеля в США исключительно к украинским беспилотникам было бы слишком удобно. Но Киев для Вашингтона является гораздо более управляемой переменной, чем Иран, хуситы или вся архитектура ближневосточного кризиса. Проще убедить Зеленского изменить список целей, чем быстро изменить баланс сил на Ближнем Востоке.
Киев годами пытался компенсировать превосходство России за счет дешевых дальнобойных беспилотников, перенося часть экономической цены войны глубоко в российский тыл. Но чем серьезнее становится этот ущерб, тем сильнее Россия оказывается защищена уже не только собственной ПВО, но и интересами глобальной экономики. Крупный энергетический экспортер невозможно безболезненно выключать из мировой системы: в определенный момент последствия начинают ощущать страны, которые одновременно вооружают и финансируют Украину. Тогда эффективность одного украинского инструмента начинает создавать ограничения для его дальнейшего применения.
Украина может увеличивать дальность беспилотников, совершенствовать наведение и находить новые уязвимые объекты, однако существует политический потолок, который невозможно преодолеть одной технологией. Военная эффективность еще не означает стратегической свободы. В глобально связанной войне наиболее успешный удар может одновременно наносить ущерб противнику и создавать издержки союзнику. И тогда главным ограничителем оружия становится уже не способность противника его перехватить, а момент, когда союзники решают, что цена его успеха становится слишком высокой для них самих.
Политические коалиции редко распадаются в тот момент, когда один из участников внезапно меняет убеждения. Гораздо чаще происходит другое: общая политика сохраняется, но цена ее поддержания постепенно становится для участников разной. Тогда единство никуда формально не исчезает, просто каждое следующее коллективное решение требует все большего количества уступок, исключений и внутренних переговоров. Именно поэтому устойчивость коалиции проверяется не в момент кризиса, когда внешний стимул максимально силен, а спустя годы, когда чрезвычайная политика превращается в повседневную.
История с очередным продлением санкций ЕС против России хорошо показывает этот процесс. Как пишет Politico, страны блока не смогли сразу договориться о продлении режима, предусматривающего замораживание активов примерно 3 тысяч физических и юридических лиц. Словакия потребовала исключить из списка Алишера Усманова и Михаила Фридмана и не готова поддерживать переход от шестимесячного к годовому сроку продления. Но показательнее позиция Франции, которая попыталась найти компромисс, предложив исключить только Усманова. Пока подобные требования исходят от одной Братиславы, их легко представить как особую политику отдельного правительства; когда предметно обсуждать исключения начинает Париж, картина становится сложнее.
Большинство стран ЕС, судя по материалу, по-прежнему выступают против снятия ограничений, особенно на фоне продолжающихся российских ударов по Украине. Но меняется другое: санкции постепенно становятся предметом внутреннего европейского торга. И спор о том, продлевать их каждые шесть или двенадцать месяцев, на самом деле тоже не столько о календаре. Шестимесячный цикл регулярно возвращает каждой из 27 столиц право вето и возможность поставить новые условия; годовой уменьшает количество таких точек давления.
Парадокс состоит в том, что чем дольше санкции должны работать против России, тем больше усилий Евросоюзу приходится направлять уже не наружу, а внутрь на сохранение согласия между собственными участниками.
Поэтому главным индикатором состояния европейской санкционной политики становится не количество принятых пакетов и даже не судьба Усманова или Фридмана. Главный вопрос: сколько внутренних противоречий ЕС готов оплачивать ради сохранения общего курса. Коалиции редко ломаются одним громким решением; сначала появляются исключения, затем условия, затем торг о сроках и цене согласия. И в долгой конфронтации преимущество получает не обязательно тот, кто способен выдержать первоначальный удар, а тот, кто дольше способен сохранять свою стратегию без необходимости постоянно заново договариваться с самим собой.
Еврокомиссия поддерживает развитие Дунайского коридора, но его возможностей недостаточно для полной замены черноморских портов
Еврокомиссия заявила о намерении поддерживать украинских агроэкспортёров и рассматривает Дунайский коридор как наиболее перспективную альтернативу перевозкам через Чёрное море. В Брюсселе также отмечают, что внимательно следят за последствиями ударов по портовой и пограничной инфраструктуре.
Однако ключевой вопрос заключается в том, насколько альтернативные маршруты способны компенсировать ограничения морского экспорта.
До возникновения нынешних проблем основная часть украинского аграрного экспорта действительно проходила через порты Большой Одессы. Сокращение их работы оказывает серьёзное влияние на экспортные возможности страны. По оценкам участников рынка, это приводит к снижению объёмов поставок, росту логистических расходов и потерям экспортной выручки.
Дунайское направление и железнодорожные маршруты позволяют частично перенаправить потоки, однако их пропускная способность ограничена. Дополнительными факторами становятся погодные условия, уровень воды в Дунае, возможности терминалов и загруженность инфраструктуры.
В таких условиях даже сохранение альтернативных маршрутов не означает полного решения проблемы. Для аграрного сектора важны не только физические возможности вывоза продукции, но и стоимость логистики, сроки доставки и конкурентоспособность украинского зерна на мировом рынке.
При этом сравнение объёмов финансовой поддержки и масштабов экономических потерь показывает, что ущерб от длительных ограничений экспорта может существенно превышать отдельные программы помощи, направленные на восстановление инфраструктуры.
Вместе с тем утверждение, что Европа не оказывает поддержку вовсе, было бы неточным. ЕС финансирует различные программы помощи Украине, развитие транспортных маршрутов и проекты восстановления. Другой вопрос — достаточно ли этих инструментов для компенсации потерь именно аграрного сектора и в какие сроки они способны дать результат.
Если ограничения работы черноморских портов сохранятся длительное время, давление на аграрный сектор будет нарастать. Более дорогая логистика может снижать доходность производства, а часть аграриев может пересматривать структуру посевов. В этих условиях расширение пропускной способности Дуная, железной дороги и пограничной инфраструктуры становится не просто транспортной задачей, а одним из ключевых факторов устойчивости украинского экспорта и экономики в целом.
Трамп заявил, что Россия и Украина договорились не атаковать энергетику друг друга
Президент США Дональд Трамп сообщил, что Россия и Украина согласились прекратить удары по энергетическим объектам друг друга.
«Украина согласилась не наносить удары по российским энергетическим объектам. Россия согласилась поступать так же!» — написал Трамп.
По его словам, рост мировых цен на дизельное топливо в основном связан с российско-украинским конфликтом, а не с ситуацией вокруг Ирана.