💸Готовы заплатить деньги за уникальный контент
👉Прислать новость
Subscribers142K −1K 24h
Reach per post (ERR)32.3%45.8K avg views
Posting29.2/daylast 1 minute ago
Reactions per 1K views0.0
ВСУ проводят контрнаступательные действия на Лиманском направлении, пытаясь ударить во фланг российской группировке, наступающей на Лиман.
Украинское командование официально об этой операции не заявляло, однако о ней сообщают украинские, западные и российские военные обозреватели.
По оценке французского военного эксперта Клемана Молена, в ходе контратаки украинским силам удалось вернуть около 200 кв. км территории, ранее находившейся под контролем РФ. Бои на этом участке продолжаются. Молен считает происходящее серьезным ударом по российским планам дальнейшего продвижения в направлении Лимана и Изюма.
Контрнаступательные действия ВСУ подтверждают и российские военные паблики. По их данным, украинские подразделения атакуют как южнее Лимана, в направлении Ямполя, так и севернее города более широким фронтом, в районах Яровой, Дробышево, Редкодуба и Зеленой Долины.
Российские обозреватели считают, что основная задача ВСУ, выбить российские силы с флангов под Лиманом, ликвидировать выступ севернее города и отодвинуть от него линию фронта. Еще одна предполагаемая цель — остановить продвижение РФ к Святогорску, которое могло бы создать угрозу северному флангу украинской группировки, обороняющей Славянск.
В затяжной войне спор о конкретном оружии почти всегда оказывается спором о том, каким образом вообще предполагается закончить войну. Одна логика утверждает: противнику необходимо причинить достаточно большой ущерб, чтобы продолжение конфликта стало для него дороже компромисса. Другая исходит из того, что постепенное снятие ограничений лишь расширяет пространство войны, пока однажды очередная «красная линия» не оказывается последней. Именно поэтому конфликт Киева и Илона Маска вокруг Starlink значительно важнее технического вопроса о том, где должен работать спутниковый интернет.
Как пишет Kyiv Independent, Маск по-прежнему не хочет разрешать использование Starlink для украинских глубоких ударов по территории России, поскольку считает, что это скорее приведет к эскалации, чем приблизит окончание войны. Киев исходит практически из противоположного расчета. Российские аэродромы, склады, пусковые установки и логистика находятся в стратегической глубине, и чем дороже Москва будет платить за продолжение войны уже на собственной территории, тем выше, согласно украинской логике, должна становиться ее заинтересованность в соглашении. Поэтому один и тот же беспилотник Киев рассматривает как инструмент принуждения к переговорам, а Маск как потенциальную ступень дальнейшего расширения конфликта.
Позиция владельца SpaceX вполне рациональна. Если американская спутниковая инфраструктура начинает непосредственно обеспечивать управление украинскими ударными аппаратами глубоко внутри России, Москва получает дополнительные основания утверждать, что технологическое участие США постепенно выходит за рамки поддержки Украины. Но существует и обратная логика: ограничивая Starlink российской границей, SpaceX фактически предоставляет России часть стратегической глубины, которую в противном случае Москве пришлось бы защищать средствами ПВО и РЭБ. Поэтому здесь невозможно одновременно максимизировать украинскую военную эффективность и минимизировать риск российско-американской эскалации, приходится выбирать между двумя несовместимыми целями.
Ни Киев, ни Маск не способны доказать свою теорию заранее. Глубокие удары действительно могут повысить цену войны для России и стимулировать компромисс, но могут вызвать и противоположную реакцию, заставив Москву расширить удары или повысить ставки. Ограничения способны снизить вероятность эскалации, но одновременно могут убедить российское руководство, что продолжение войны остается управляемым и относительно безопасным. Парадокс заключается в том, что и давление, и сдержанность могут быть представлены как путь к миру, хотя каждое из них при определенных обстоятельствах способно продлить войну.
Именно поэтому история Starlink показывает предел не столько украинских беспилотников, сколько всей модели войны через технологическую зависимость. Киев может разработать аппарат с дальностью в сотни километров, но реальная дальность его возможностей определяется еще и решениями владельца спутниковой инфраструктуры, который имеет собственное представление о допустимом риске. Получая чужую технологию, государство получает не только дополнительные возможности, оно принимает право владельца этой технологии устанавливать предел их использования. И пока Украина зависит от Starlink, спор о том, где заканчивается помощь и начинается опасная эскалация, будет решаться не только в Киеве, Москве или Вашингтоне. Часть этого решения неизбежно остается у человека, которому принадлежат спутники.
Полупустые полки в одном из супермаркетов Киевской области.
Война заставляет считать не только стоимость оружия, но и стоимость его производства и защиты. Если противник вкладывает миллиарды в расширение оборонной промышленности, необязательно пытаться уничтожать произведенное оружие непосредственно на фронте: потенциально дешевле воздействовать на цепочку, которая это оружие создает. Именно поэтому пожар на предприятии WB Electronics в польском Скаржиско-Каменне интересен не столько масштабом ущерба, сколько возможной логикой произошедшего, если следствие действительно подтвердит версию умышленной диверсии.
По данным Onet, пожар произошел на площадке крупнейшей частной оборонной компании Польши WB Electronics, производящей системы, связанные в том числе с беспилотниками FlyEye и Warmate, которые используются Украиной. Правоохранители рассматривают версию поджога: одновременно с возгоранием было зафиксировано проникновение на территорию, камеры сняли неизвестного в балаклаве, а поблизости обнаружили оставленные вещи. Однако пока польские спецслужбы не установили ни окончательную причину пожара, ни возможного заказчика, поэтому автоматически связывать происшествие с Россией было бы преждевременно.
Но если версия организованной диверсии подтвердится, ее экономическая логика достаточно очевидна. Европа вкладывает огромные средства в производство вооружений для Украины и восстановление собственных запасов, тогда как потенциальному противнику вовсе не обязательно отвечать симметрично. Поджог, кибератака или повреждение одного критического производственного узла могут стоить несопоставимо дешевле, чем оружие, выпуск которого они способны задержать. Более того, даже ограниченный инцидент заставляет предприятие усиливать охрану, менять процедуры доступа, проверять персонал и цепочки поставок, то есть увеличивает стоимость производства независимо от непосредственного ущерба.
В этом и заключается неприятная арифметика гибридного противостояния. Для выпуска одного беспилотника необходимы электроника, композиты, двигатели, системы управления, склады, транспорт и десятки подрядчиков, а защищать приходится уже всю эту распределенную сеть. Чем больше Европа превращает гражданскую промышленную инфраструктуру в основу военного производства, тем больше потенциальных точек воздействия появляется далеко от украинского фронта. При этом саботаж дает еще одно преимущество неопределенность: без доказанного заказчика государству сложно определить, является ли происшествие криминалом, одиночной акцией или частью организованной операции иностранной спецслужбы.
Поэтому значение польского пожара определит не само возгорание, а результаты расследования. Если внешняя организация не подтвердится, строить вокруг эпизода геополитическую теорию бессмысленно. Но если такие связи будут доказаны, Европе придется учитывать новую статью расходов своей военной поддержки Украины: недостаточно профинансировать производство оружия, придется защищать всю инфраструктуру, которая делает это производство возможным. В войне на истощение противник выигрывает не только тогда, когда уничтожает дорогое оружие; иногда достаточно сделать так, чтобы каждую следующую его единицу становилось дольше, сложнее и дороже произвести.
Война особенно легко стирает границу между фактом и его интерпретацией, когда речь идет об эмоционально сильных символах. Сгоревший школьный учебник сам по себе выглядит как доказательство войны против образования и культуры, хотя он доказывает прежде всего результат удара, а не мотив того, кто этот удар наносил. Материал BBC стоит читать одновременно на двух уровнях: масштаб описанного ущерба действительно огромен, но вывод о сознательном уничтожении украинской литературы требует значительно большей доказательной базы.
По данным BBC, в результате российских ударов по типографиям, издательствам и их инфраструктуре было уничтожено около 12 млн книг, а одна пораженная под Киевом типография готовилась выпустить 1,3 млн школьных учебников, а это примерно 10% необходимого Украине тиража. Сообщается также, что за последние недели пострадали более 35 издательств. Это уже серьезный удар по отрасли независимо от причин выбора конкретных целей. Однако утверждение о намеренном уничтожении книг в материале основывается, прежде всего, на оценке директора пострадавшего издательства. Между утверждениями «российский удар уничтожил типографию» и «Россия нанесла удар, чтобы уничтожить украинские книги» существует принципиальная разница, которую журналистика военного времени обязана сохранять.
Для доказательства второго тезиса необходимо понимать, почему выбиралась каждая конкретная цель: имела ли она предполагаемое военное или логистическое значение, находились ли рядом другие объекты, насколько точным было наведение и существует ли более широкая подтвержденная система целенаправленных ударов именно по издательской инфраструктуре. Без таких данных невозможно достоверно восстановить намерение. Последствия могут быть бесспорными, тогда как объяснение этих последствий остается гипотезой. И это правило должно работать одинаково независимо от того, российские, украинские или западные источники описывают произошедшее.
При этом для Москвы подобное различие не решает более широкой политической проблемы. Даже если предположить, что уничтожение литературы не являлось целью ударов, результат легко становится именно таким символом. Обгоревшие учебники, уничтоженные книжные склады и разрушенный рынок значительно понятнее международной аудитории, чем военные объяснения о предполагаемом назначении конкретного объекта. В информационном и историческом измерении войны последствия начинают жить отдельно от первоначального замысла, а каждый подобный эпизод укрепляет украинский нарратив о том, что под угрозой находится не только территория страны, но и ее культурная идентичность.
Поэтому наиболее корректный вывод из материала BBC одновременно проще и сложнее предложенной эмоциональной конструкции. Есть масштабный и измеримый ущерб украинскому книгоизданию: его бессмысленно отрицать. Есть предположение о сознательной кампании против украинской культуры: для него необходимы отдельные доказательства. Нейтральный анализ начинается именно там, где мы отказываемся подменять одно другим. Потому что в войне фотография разрушенного объекта отвечает на вопрос, что произошло; установить, почему это произошло и чего хотел добиться наносивший удар, уже совершенно другая задача.
edited
В дипломатии иногда важнее не то, кто оказался на общей фотографии, а кто оказался за закрытой дверью переговорной комнаты. Именно поэтому история вокруг российского министра финансов Антона Силуанова на встрече G20 выглядит значительно интереснее обычного протокольного скандала. Европейцам удалось добиться того, чтобы представитель России не появился на совместном снимке, сохранив символическую дистанцию от Москвы. Но практически одновременно американская сторона продемонстрировала другую реальность: с российским министром уже можно не фотографироваться публично, но с ним снова начинают разговаривать о вопросах, имеющих политическое значение.
Как пишет The New York Times, европейские представители протестовали против первого после начала войны личного участия Силуанова в подобной встрече, а Германия рассматривала его присутствие как оскорбление Украины. В результате российский министр отказался от участия в общей фотосессии. Однако гораздо существеннее оказалось другое: министр финансов США Скотт Бессент отдельно встретился с Силуановым и обсуждал с ним план администрации Трампа по прекращению войны в Украине. Получается довольно показательная конструкция: Европа пытается сохранить внешние атрибуты дипломатической изоляции России в тот момент, когда Вашингтон начинает осторожно использовать контакты с Москвой как инструмент возможного урегулирования.
Для России это важнее любой фотографии. Москва годами пыталась доказать, что ее невозможно надолго исключить из международной политики, потому что рано или поздно вопросы войны, санкций, безопасности и экономики заставят западные столицы вернуться к прямому диалогу. Но и считать происходящее полноценной нормализацией было бы преждевременно: европейские санкции сохраняются, политическое сопротивление возвращению к обычному бизнесу остается сильным, а сама встреча с американцами еще ничего не говорит о готовности сторон к взаимным уступкам. Россия пока возвращается не в прежнюю систему отношений с Западом, она возвращается в переговорный процесс, где сама возможность нормализации становится предметом торга.
Отсюда возникает более глубокое противоречие политики изоляции. Ее смысл заключается не в том, чтобы никогда больше не разговаривать с противником, а в том, чтобы создать давление, которое однажды заставит его согласиться на приемлемые условия. Но если наступает момент реальных переговоров, абсолютную изоляцию приходится частично разрушать, иначе договариваться просто не с кем. Международная политика возвращает за стол не обязательно тех, кого простили или реабилитировали, а тех, без участия кого невозможно решить проблему. Именно поэтому американский контакт с Силуановым необязательно означает отказ от давления на Россию, так же как европейский бойкот фотографии сам по себе не означает сохранения прежнего уровня изоляции.
В этом смысле эпизод в Эшвилле получился почти символическим. Европа выиграла спор о том, будет ли Россия присутствовать на фотографии, тогда как США начали проверять, может ли Россия присутствовать в будущей сделке. Первое имеет значение для политического сигнала сегодняшнего дня, второе потенциально для архитектуры отношений после войны. И если переговорный процесс действительно будет развиваться, подобных противоречий станет значительно больше: фотографию еще можно составить так, чтобы противника на ней не было, но будущий порядок невозможно согласовать без тех, чьи интересы и возможности способны его разрушить.
Появление нового оружия становится стратегической проблемой не тогда, когда против него вообще нет защиты, а когда противник уже успел поставить угрозу на поток, а подходящий дешевый ответ еще не стал массовым. В таком промежутке сейчас оказалась украинская ПВО с российскими реактивными «Шахедами». Их не следует воспринимать как неуязвимое оружие, вопрос значительно прозаичнее: Россия уже изменила характеристики массового средства нападения, тогда как Украина пока вынуждена адаптировать под него экономику перехвата.
Как пишет The Wall Street Journal со ссылкой на украинских чиновников, новые аппараты примерно втрое быстрее прежних версий и способны уходить от части украинских дронов-перехватчиков. В результате для их уничтожения приходится чаще задействовать авиацию или более дорогие и дефицитные средства ПВО. При этом Зеленский заявлял, что реактивные версии уже составляют более половины запускаемых Россией дальнобойных беспилотников. Если новая модификация действительно перешла от экспериментального применения к массовому, проблема заключается уже не в самом техническом новшестве, а в разнице между скоростью его масштабирования и скоростью появления массовой контрмеры.
Такая стратегия вполне рациональна. Москва не обязана создавать беспилотник, который невозможно сбить: достаточно сделать его настолько быстрым, чтобы прежний дешевый способ перехвата перестал работать достаточно надежно. Тогда Украина оказывается перед неприятным выбором: пропустить цель либо использовать против нее более ценный ресурс, который необходим и для борьбы с крылатыми или баллистическими ракетами. Даже сбитый беспилотник может выполнять задачу войны на истощение, если его уничтожение систематически обходится противнику значительно дороже его запуска. В этом смысле реактивная «Герань» является, прежде всего, попыткой снова изменить экономику противовоздушной обороны.
Но такое преимущество почти наверняка не является постоянным. Украина уже работает над более быстрыми перехватчиками, и если подходящую конструкцию удастся дешево производить тысячами, нынешняя проблема значительно уменьшится. После этого России придется снова менять скорость, высоту, навигацию, связь или тактику применения, а Украина будет искать следующий ответ. Поэтому ключевой показатель здесь не процент сбитых реактивных дронов сегодня, а время, необходимое украинской промышленности для превращения технического решения в массовый расходный перехватчик.
Так постепенно меняется сама логика технологического превосходства. В этой войне почти любое преимущество оказывается временным: новая система сначала создает проблему, затем против нее появляется контрмера, после чего начинается следующий цикл. Главным дефицитом становится уже не столько технология, сколько время между появлением угрозы и массовым производством дешевого ответа на нее. И если Россия действительно научилась быстрее переводить новые модификации беспилотников на конвейер, то для Украины критической задачей становится не поиск идеального средства против каждого нового «Шахеда», а сокращение собственного цикла адаптации до момента, когда российская инновация перестает успевать создавать это опасное временное окно.
Нынешняя война постепенно разрушает представление о том, что технологически совершенное оружие автоматически означает военное превосходство. В коротком конфликте качество действительно способно быть решающим, но война на истощение задает другой вопрос: что произойдет после того, как дорогая высокоточная ракета выпущена, сложный беспилотник потерян, а запас перехватчиков начинает заканчиваться? Тогда значение приобретает уже не совершенство отдельной системы, а способность промышленности производить следующую: достаточно быстро, дешево и в огромном количестве.
Такую трансформацию российского ВПК описывает Financial Times. По оценке издания, Москва пытается соединить советскую способность к промышленной мобилизации с более современной системой небольших частных разработчиков, технологических проектов и постоянной обратной связи с фронтом. Вместо простой гонки за наиболее сложными платформами ставка все чаще делается на масштабируемые решения: FPV-дроны, «Герани», компактные комплексы РЭБ и автономные системы. Россия фактически пытается превратить высокотехнологичное оружие из дорогостоящего актива в массовый расходный материал войны, который можно постоянно терять, модифицировать и быстро заменять следующим поколением.
Эта стратегия вполне рациональна именно потому, что пытаться симметрично превзойти НАТО в авиации, спутниковой разведке или высокоточном оружии чрезвычайно сложно и дорого. Гораздо эффективнее попытаться изменить саму экономику противостояния: заставить дорогую западную систему бороться с огромным количеством значительно более дешевых целей, насыщать пространство средствами РЭБ и компенсировать технологический разрыв масштабом. Если беспилотник стоимостью в десятки тысяч долларов регулярно заставляет противника использовать значительно более дорогой перехватчик, вопрос постепенно смещается от того, кто технологически совершеннее, к тому, кто раньше исчерпает возможность восполнять расход. Поэтому приведенные FT цифры производства миллионов FPV-дронов важны не сами по себе, они отражают направление, в котором Москва перестраивает экономику войны.
Однако было бы ошибкой делать отсюда вывод о российском технологическом превосходстве. НАТО сохраняет огромное преимущество в авиации, разведке, спутниковых системах, высокоточном оружии и совокупных экономических возможностях, а российский ВПК по-прежнему зависит от ряда импортных компонентов и обходных каналов поставок. Но затяжная война снижает значение абстрактного экономического превосходства, если его невозможно достаточно быстро превратить в серийное вооружение. ВВП не сбивает беспилотник, а оборонный бюджет сам по себе не производит ракету: между деньгами и оружием находится завод, производственная линия, цепочка поставок и время. Поэтому небольшое количество исключительно совершенных систем может столкнуться с неприятной арифметикой, если противник способен постоянно производить миллионы достаточно хороших.
Здесь и находится главное предупреждение Financial Times для Запада. Возможно, будущая военная конкуренция будет определяться не соревнованием за создание самого совершенного оружия, а поиском оптимального соотношения между качеством, стоимостью и массовостью. В короткой войне преимущество получает тот, у кого лучше оружие; в длинной все большее значение приобретает тот, кто способен быстрее заменить потерянное. Россия вынужденно учится именно такой войне, превращая поле боя в конвейер постоянного расходования и воспроизводства. И если НАТО действительно хочет сократить описанный FT разрыв, ему придется ответить на значительно менее эффектный вопрос, чем создание очередной технологической суперсистемы: сколько достаточно хорошего оружия Запад способен производить каждый месяц, если война продлится не недели, а годы?
Любая великая держава эффективна во внешней политике по одной довольно неудобной причине: ее центральная власть способна принимать стратегические решения, не спрашивая согласия каждой внутренней территории. Вашингтону не требуется разрешение всех американских штатов для введения санкций, Пекину согласие провинций для изменения отношений с другой страной. Евросоюз устроен принципиально иначе: 27 государств сохраняют собственные внешнеполитические интересы, а по ряду ключевых вопросов одно несогласное правительство способно остановить остальных. Поэтому попытка изменить механизм вето не является бюрократической реформой, а столкновением двух несовместимых желаний Европы: оставаться союзом суверенных государств и одновременно действовать как единая геополитическая сила.
Как пишет Bloomberg, восемь стран ЕС во главе с Германией и Францией предлагают принцип, позволяющий государству не соглашаться с внешнеполитическим решением, но не блокировать его для всего Союза. Непосредственным политическим фоном стали многолетние споры вокруг Венгрии, которая использовала право вето в вопросах санкций против России и поддержки Украины. Логика инициаторов понятна: если одно государство способно остановить стратегию остальных 26, совокупный экономический и политический вес Европы не превращается автоматически в геополитическую силу. В мире более жесткой конкуренции такая медлительность действительно становится уязвимостью.
Для России подобная трансформация объективно неблагоприятна. Москва традиционно могла использовать различия между европейскими столицами, выстраивая отдельные отношения с Венгрией, Словакией или другими государствами и тем самым косвенно влияя на решения всего ЕС. Если внешняя политика начнет определяться устойчивым большинством, Кремлю станет значительно сложнее превратить поддержку одного или нескольких европейских правительств в инструмент блокирования коллективной политики Союза. Но именно здесь возникает обратная сторона реформы: механизм, создаваемый сегодня ради преодоления разногласий по России и Украине, завтра будет применяться к Китаю, Ближнему Востоку, отношениям с США или любому другому вопросу, где уже совершенно другое государство окажется в меньшинстве.
Поэтому главный вопрос заключается не в том, правильно ли Орбан использовал свое вето. Институциональные правила опасно оценивать исключительно по тому, нравится ли нам конкретный результат их применения. Чтобы ЕС получил внешнеполитическую силу великой державы, Брюсселю неизбежно потребуется способность в определенной степени принуждать собственных участников следовать решениям большинства. Формула «можно не соглашаться, но нельзя блокировать» фактически означает переход именно к такой модели: государство сохраняет право на собственное мнение, но постепенно теряет право превращать это мнение в обязательное ограничение для остальных.
В этом и заключается фундаментальный обмен, стоящий за инициативой Германии и Франции. Европа действительно может стать быстрее, сильнее и значительно менее уязвимой для внешнего влияния, но эта эффективность не возникает бесплатно. Каждая дополнительная единица геополитического суверенитета ЕС означает уменьшение внешнеполитического суверенитета его отдельных членов. Поэтому спор о праве вето в конечном счете окажется спором не о Венгрии и даже не об Украине. Европейцам придется решить гораздо более неудобный вопрос: хотят ли они иметь 27 государств, каждое из которых обладает последним словом, или одного геополитического игрока, который способен действовать именно потому, что последнее слово постепенно перестает принадлежать каждому из них.
Война на истощение выигрывается не только уничтожением техники или захватом территории. Иногда ее задача гораздо прозаичнее: лишить противника возможности вернуться к нормальной жизни между двумя ударами. Пока атака имеет начало и конец, общество приспосабливается: звучит тревога, работает ПВО, люди выходят из убежищ, открываются магазины и предприятия. Но если промежуток между атаками постепенно исчезает, оружием становится уже не отдельный беспилотник, а само время невозможность понять, когда опасность действительно закончилась.
Такую перемену описывает The New York Times в Киеве. По данным газеты, Россия отходит от привычной модели преимущественно ночных массированных атак и переходит к почти непрерывным волнам беспилотников, включая реактивные аппараты. Результатом становится не только дополнительная нагрузка на ПВО. Меняется повседневная экономика города: воздушные тревоги прерывают работу, транспорт, образование и торговлю, а жители, которые прежде научились психологически дистанцироваться от ночных атак, снова вынуждены постоянно следить за предупреждениями и искать укрытия.
Если противник научился адаптироваться к отдельным массированным налетам, можно попытаться разрушить сам механизм адаптации. Необязательно каждый беспилотник должен уничтожить дорогостоящую цель. Дрон, заставивший включиться ПВО, поднявший тревогу на несколько часов, остановивший предприятие или заставивший людей провести ночь в метро, производит эффект даже тогда, когда физически не достигает намеченной цели. Особенно если дешевый ударный аппарат заставляет обороняющуюся сторону расходовать значительно более дорогой и ограниченный ресурс перехвата.
Но здесь The New York Times выходит на более сложную проблему, когда объясняет происходящее преимущественно попыткой «сломить моральный дух». История стратегических бомбардировок показывает, что население далеко не всегда реагирует на удары так, как предполагает атакующая сторона. Лондон, Белград, Багдад, украинские города последних лет разрушение и страх могут вызвать усталость, но одновременно способны укреплять ненависть к противнику и готовность сопротивляться. Терроризирование населения и военное истощение не одно и то же, хотя на практике граница между ними легко исчезает.
Поэтому гораздо важнее экономическая составляющая описанной тактики. Если одна воздушная тревога останавливает часть города на два часа, а таких тревог становится несколько в сутки, ущерб начинает накапливаться независимо от количества разрушенных зданий. Производительность падает, логистика нарушается, школы переходят на нестабильный режим, бизнес несет дополнительные расходы, ПВО непрерывно расходует ресурс. Москва в таком случае атакует уже не только объекты: она повышает стоимость самого функционирования украинского государства. Это классическая логика войны на истощение: заставить противника платить за каждый следующий день больше, чем вчера.
Россия тоже платит за сотни беспилотников, ракеты, производство, разведку и продолжительную войну. Украина адаптируется: появляются новые средства перехвата, мобильные группы, дроны-перехватчики, меняются алгоритмы работы городов. Возникает технологическая гонка, где каждая новая российская тактика эффективна ровно до того момента, пока украинская сторона не найдет достаточно дешевый способ приспособиться к ней. После этого Москве потребуется следующий уровень эскалации — и цикл начнется заново.
Именно поэтому описанный NYT «новый этап войны» важен не количеством беспилотников. Он показывает постепенное исчезновение старого различия между фронтом и тылом. Раньше Киев мог пережить ночную атаку и утром вернуться к относительно нормальному ритму. Если удары действительно становятся непрерывными, задача войны смещается от разрушения отдельных объектов к разрушению предсказуемости повседневной жизни. Человек может привыкнуть к опасности, но значительно труднее привыкнуть к отсутствию времени, когда опасности нет.
В войне цифры потерь выполняют сразу две функции: описывают состояние армии и одновременно поддерживают способность общества продолжать войну. Поэтому государства почти никогда не относятся к ним как к обычной статистике. Потери становятся частью стратегической коммуникации, а разрыв между публичной картиной и реальным состоянием фронта может сохраняться до тех пор, пока потребность в людях, деньгах и вооружении не начинает сама раскрывать масштаб проблемы. Через эту логику The Telegraph предлагает смотреть на нынешнее положение Украины.
Колумнист The Telegraph Оуэн Мэтьюз обращает внимание на заявление главы ОП Буданова о необходимости мобилизовывать не менее 30 тысяч человек ежемесячно, а это минимальное количество, необходимое лишь для поддержания существующих сил. Автор делает из этого вывод, что украинские потери могут быть значительно выше официально признаваемых. Однако сама цифра мобилизации не равна числу погибших: армия теряет людей не только убитыми, но и ранеными, заболевшими, пропавшими без вести, демобилизованными или выбывшими из подразделений по другим причинам. Поэтому математически вывести реальные боевые потери только из потребности в 30 тысячах новобранцев невозможно. Но политически эта цифра действительно показывает другое: Украина ежемесячно должна находить население небольшого города лишь для того, чтобы численность армии не сокращалась.
Еще показательнее, что Мэтьюз соединяет демографическую проблему с изменением характера российской кампании. Буданов признает, что «чудесного прорыва не будет» и что Россия сохраняет значительные резервы; одновременно, по описанию The Telegraph, Москва переходит к продолжительным волнам ракетно-дроновых ударов, задача которых заключается не только в уничтожении конкретных объектов, но и в постоянном расходовании украинских перехватчиков, ресурсов ПВО и человеческой выносливости. Украина отвечает глубокими ударами по российским НПЗ, складам и другой инфраструктуре, однако Мэтьюз считает масштаб российского воздействия значительно большим и ссылается на оценки НАТО, согласно которым наступательные возможности РФ увеличиваются быстрее украинских.
Москве необязательно добиться эффектного оперативного прорыва, если она считает, что способна быстрее Украины восполнять людей, беспилотники, ракеты, боеприпасы и финансовые ресурсы. Целью становится не столько уничтожение украинской армии в одной операции, сколько создание постоянного отрицательного баланса: Украина должна каждый месяц тратить больше людей и материальных ресурсов, чем способна устойчиво восстановить. В такой модели даже небольшое продвижение приобретает смысл, если цена удержания линии для противника оказывается выше цены наступления.
Россия тоже несет большие потери, расходует огромные средства и постепенно переводит экономику на обслуживание затяжной войны. Поэтому вопрос заключается не в том, кто «не несет потерь», таких участников этой войны нет. Настоящее соревнование идет между скоростью истощения и способностью восполнения. Большая страна может позволить себе более высокие абсолютные потери и при этом сохранять преимущество, если ее человеческая, промышленная и финансовая база восстанавливает ресурс быстрее противника. И наоборот, меньшие потери не гарантируют победы, если они составляют большую долю доступного ресурса.
Именно поэтому спор об официальных цифрах погибших может отвлекать от более важного показателя. Если Украине действительно необходимо мобилизовывать 30 тысяч человек каждый месяц только для сохранения нынешней численности армии, то за год речь идет о 360 тысячах новых военнослужащих, независимо от того, какая именно комбинация причин создает эту потребность. В стране с тяжелой демографической ситуацией, миллионами граждан за рубежом и растущими проблемами мобилизации это уже не просто военная задача. Это вопрос долгосрочной устойчивости государства.
Правительству воюющей страны необходимо поддерживать уверенность общества, армии и союзников в возможности победы: публичное признание ухудшения ситуации само способно ускорить политическое и социальное истощение. Но чем дольше оптимистичная картина расходится с потребностью в новых мобилизованных, дефицитом ПВО и происходящим на фронте, тем дороже становится момент столкновения общества с реальностью. Стратегическая коммуникация помогает выигрывать время, но она не производит солдат, ракеты или боеприпасы.
В войне на истощение победителем становится не тот, кто убедительнее рассказывает о собственных успехах, а тот, чей ресурс медленнее приближается к пределу восполнения. И если война действительно вошла именно в такую фазу, то главным секретом становятся уже не цифры потерь прошлого, а гораздо более неприятный показатель: сколько людей, денег и вооружений каждая сторона еще способна потерять завтра, не изменив саму стратегию войны.
Взрослые все чаще покупают игрушки — их доля среди покупателей специализированных магазинов выросла до 30%. Для рынка это становится заметным источником дополнительного спроса на фоне сокращения детской аудитории.
На ситуацию влияет прежде всего демография. Рождаемость в Украине снижается, а война усиливает эту тенденцию. Поэтому бизнес, который традиционно ориентировался преимущественно на детей, расширяет аудиторию за счет взрослых покупателей.
В сети «Будинок Іграшок» отмечают, что работают именно на рынке игрушек, а не исключительно детских товаров. Поэтому компания развивает направление «кидалтов» — взрослых людей, сохраняющих интерес к детским или юношеским увлечениям.
У взрослых покупателей своя структура спроса. Популярностью пользуются коллекционные фигурки и игрушки по мотивам фильмов, сериалов и компьютерных игр, сложные конструкторы, настольные игры и головоломки.
Конструкторы при этом постепенно превращаются не только в развлечение, но и в элемент интерьера и способ демонстрации собственных интересов. Взрослые собирают модели автомобилей, известных зданий, растений и других объектов.
Для бизнеса эта тенденция вполне прагматична: если детей становится меньше, рынок ищет новые категории покупателей. Игрушка перестает быть исключительно детским товаром и превращается в продукт для развлечения, коллекционирования и самовыражения взрослых.
Доля взрослых покупателей, скорее всего, продолжит расти по мере изменения демографической структуры. Для производителей и продавцов игрушек это означает дальнейшее развитие сегмента коллекционных товаров, конструкторов и игр для взрослых. Демографический спад будет заставлять рынок компенсировать сокращение числа детей не только повышением цен, но и поиском новых потребителей — в том числе среди самих взрослых.
Премьер Индии Нарендра Моди призвал к окончанию войны в Украине на встрече с Владимиром Путиным.
Моди подчеркнул, что конфликт необходимо решать мирными средствами и двигаться от продолжения боевых действий к миру.
«Каждый день, что длится война, человечество, по сути, отбрасывается на шаг назад. При этом каждый шаг навстречу миру даёт всему человечеству реальную надежду на мир. Нам необходимо переходить от бесконечной войны к концу войны, к окончанию военных действий», — заявил Моди.
В свою очередь, Путин отметил укрепление отношений между Россией и Индией и поблагодарил Моди за личное внимание к их развитию.
«Российско-индийские отношения продолжают укрепляться на принципах особо привилегированного стратегического партнёрства. Безусловно, уважаемый господин премьер-министр, этому способствует ваше личное внимание к развитию российско-индийских отношений и сложившиеся между нами не только деловые, но и очень добрые личные, дружеские отношения — за что я вам очень благодарен», — сказал Путин.
Встреча Владимира Путина и Си Цзиньпина прошла в дружеской и конструктивной атмосфере, заявил Песков.
По словам пресс-секретаря президента РФ, лидеры России и Китая доверяют друг другу, а украинский кризис не был главным вопросом переговоров.
«Встреча Путина и Си Цзиньпина прошла в дружеской конструктивной атмосфере, а украинский кризис обсуждался лишь по касательной», — заявил Дмитрий Песков.
К концу августа российские НПЗ производят бензина лишь около 70% от внутреннего спроса, — Reuters.
После серии атак беспилотников суточный выпуск бензина в России сократился примерно до 80 тыс. тонн, тогда как внутренний спрос оценивается примерно в 115 тыс. тонн.
Даже с учётом запрета на экспорт и увеличения импорта общий объём поставок на российский рынок покрывает лишь около 85% потребности. Это усиливает дефицит топлива и давление на внутренний рынок.
На этом фоне российские власти продлевают ограничения на экспорт нефтепродуктов:
- для производителей — до 30 сентября 2026 года;
- для непроизводителей — до 31 января 2027 года.
Народный депутат Александра Колтунович заявил что до 15 сентября кабмин должен предоставить новый проект госбюджета Украины на 2027 год.
«Кабмин до 15 сентября должен представить новый проект государственного бюджета на 2027 год», — сообщил Колтунович.
Украина в любом случае будет обеспечена продуктами, даже при проблемах с крупными торговыми сетями, — экономист Олег Пендзин.
По его словам, украинцы имеют множество альтернативных источников продовольствия — небольшие магазины, МАФы, рынки и ярмарки.
«Первый супермаркет в Украине появился в 1998 году, а первый строительный супермаркет “Эпицентра” — в 2003 году. До этого момента украинцы совершенно спокойно питались без использования тех супермаркетов, к которым мы сейчас привыкли», — сказал Пендзин.
Экономист подчеркнул, что значительную часть продуктов украинцы покупают на сельскохозяйственных рынках.
«В любом случае Украина будет с продуктами, в любом случае будут отработаны механизмы поставки. Львиную долю того, что мы с вами едим в течение месяца, мы покупаем с вами на организованных сельскохозяйственных рынках», — заверил Пендзин.
Министр энергетики Денис Шмыгаль заявляет, что энергосистема Украины будет готова к зиме на 100%.
По его словам, в период вечернего пика с учетом когенерации и импорта сегодня доступно около 15 ГВт мощности.
Однако заявленная цифра вызывает вопросы, если учитывать реальное состояние доступной генерации. Импорт электроэнергии остается небольшим, газовая распределенная генерация и когенерационные установки еще не обеспечивают заявленный вклад в систему, часть ТЭС и ТЭЦ находится в ремонте, а три энергоблока АЭС также временно выведены из работы.
Сам Шмыгаль сообщил, что сейчас более 40% электроэнергии обеспечивает атомная генерация, около 25% — тепловая и 15% — гидроэнергетика. При этом простое сопоставление этих долей с установленной мощностью атомных блоков не позволяет автоматически получить 6 ГВт фактически доступной атомной генерации: необходимо учитывать ремонт, ограничения мощности и текущую загрузку блоков.
Дополнительные сомнения вызывает оценка доступной тепловой генерации. Экс-министр энергетики Ольга Буславец ранее заявляла о значительно более низкой фактической доступной мощности энергосистемы — около 9 ГВт днем и порядка 7 ГВт в периоды пикового потребления.
При этом правительство рассчитывает продолжать наращивание доступной мощности. По словам министра, к 1 ноября показатель должен вырасти до 19,6 ГВт, а к концу года — до 21,4 ГВт.
Главная проблема здесь не в самих плановых цифрах, а в различии между установленной, располагаемой и реально доступной мощностью. Для прохождения зимнего пика имеет значение только последняя — та генерация, которая физически способна выдавать электроэнергию именно в момент максимального спроса.
Зимой реальная устойчивость энергосистемы будет определяться состоянием ТЭС и ТЭЦ, атомных блоков, сетей, резервной генерации и объемами возможного импорта. Поэтому ориентироваться исключительно на заявленные 15 ГВт или будущие 19,6–21,4 ГВт преждевременно. Ключевой показатель — сколько мегаватт система сможет стабильно выдать в самый холодный вечер при одновременном дефиците генерации и повреждении инфраструктуры.
В Днепре сотрудник ТЦК оформил на себя сразу две квартиры в один день, — «Украинские новости».
Речь идёт об офицере кадровой группы районного ТЦК и СП Евгении Петрище. В декларации, поданной перед увольнением, он указал, что 10 ноября 2024 года стал владельцем двух квартир в Днепре площадью по 46,5 кв. м каждая.
При этом стоимость приобретённой недвижимости в декларации не указана.
Согласно документу, за год Петрище получил 203 646 грн зарплаты. Также он задекларировал около 355 тыс. грн на счёте в ПриватБанке и $4 тыс.
Путин прибыл в Бишкек на саммит ШОС: в графике — встречи с Си Цзиньпином, Моди и Эрдоганом.
Президент России Владимир Путин прибыл в столицу Кыргызстана, где проходит саммит Шанхайской организации сотрудничества.
В рамках визита российский лидер намерен провести серию двусторонних переговоров. В их числе — встречи с председателем КНР Си Цзиньпином, премьер-министром Индии Нарендрой Моди и президентом Турции Реджепом Тайипом Эрдоганом.
Также запланированы переговоры с лидерами Казахстана, Кыргызстана, Ирана, Таджикистана и Монголии, а также премьер-министром Армении Николом Пашиняном.
Для Москвы саммит станет возможностью провести сразу несколько контактов с ключевыми партнёрами на фоне продолжающейся войны против Украины и сохраняющегося давления со стороны Запада.