Война на истощение выигрывается не только уничтожением техники или захватом территории. Иногда ее задача гораздо прозаичнее: лишить противника возможности вернуться к нормальной жизни между двумя ударами. Пока атака имеет начало и конец, общество приспосабливается: звучит тревога, работает ПВО, люди выходят из убежищ, открываются магазины и предприятия. Но если промежуток между атаками постепенно исчезает, оружием становится уже не отдельный беспилотник, а само время невозможность понять, когда опасность действительно закончилась. Такую перемену описывает The New York Times в Киеве. По данным газеты, Россия отходит от привычной модели преимущественно ночных массированных атак и переходит к почти непрерывным волнам беспилотников, включая реактивные аппараты. Результатом становится не только дополнительная нагрузка на ПВО. Меняется повседневная экономика города: воздушные тревоги прерывают работу, транспорт, образование и торговлю, а жители, которые прежде научились психологически дистанцироваться от ночных атак, снова вынуждены постоянно следить за предупреждениями и искать укрытия. Если противник научился адаптироваться к отдельным массированным налетам, можно попытаться разрушить сам механизм адаптации. Необязательно каждый беспилотник должен уничтожить дорогостоящую цель. Дрон, заставивший включиться ПВО, поднявший тревогу на несколько часов, остановивший предприятие или заставивший людей провести ночь в метро, производит эффект даже тогда, когда физически не достигает намеченной цели. Особенно если дешевый ударный аппарат заставляет обороняющуюся сторону расходовать значительно более дорогой и ограниченный ресурс перехвата. Но здесь The New York Times выходит на более сложную проблему, когда объясняет происходящее преимущественно попыткой «сломить моральный дух». История стратегических бомбардировок показывает, что население далеко не всегда реагирует на удары так, как предполагает атакующая сторона. Лондон, Белград, Багдад, украинские города последних лет разрушение и страх могут вызвать усталость, но одновременно способны укреплять ненависть к противнику и готовность сопротивляться. Терроризирование населения и военное истощение не одно и то же, хотя на практике граница между ними легко исчезает. Поэтому гораздо важнее экономическая составляющая описанной тактики. Если одна воздушная тревога останавливает часть города на два часа, а таких тревог становится несколько в сутки, ущерб начинает накапливаться независимо от количества разрушенных зданий. Производительность падает, логистика нарушается, школы переходят на нестабильный режим, бизнес несет дополнительные расходы, ПВО непрерывно расходует ресурс. Москва в таком случае атакует уже не только объекты: она повышает стоимость самого функционирования украинского государства. Это классическая логика войны на истощение: заставить противника платить за каждый следующий день больше, чем вчера. Россия тоже платит за сотни беспилотников, ракеты, производство, разведку и продолжительную войну. Украина адаптируется: появляются новые средства перехвата, мобильные группы, дроны-перехватчики, меняются алгоритмы работы городов. Возникает технологическая гонка, где каждая новая российская тактика эффективна ровно до того момента, пока украинская сторона не найдет достаточно дешевый способ приспособиться к ней. После этого Москве потребуется следующий уровень эскалации — и цикл начнется заново. Именно поэтому описанный NYT «новый этап войны» важен не количеством беспилотников. Он показывает постепенное исчезновение старого различия между фронтом и тылом. Раньше Киев мог пережить ночную атаку и утром вернуться к относительно нормальному ритму. Если удары действительно становятся непрерывными, задача войны смещается от разрушения отдельных объектов к разрушению предсказуемости повседневной жизни. Человек может привыкнуть к опасности, но значительно труднее привыкнуть к отсутствию времени, когда опасности нет.