В современной войне иностранный доброволец представляет ценность не столько как дополнительный солдат, сколько как политический символ. Один человек практически ничего не меняет на фронте, но его паспорт позволяет каждой стороне построить вокруг него историю значительно большего масштаба. Для одной стороны он становится доказательством того, что ее поддерживают даже граждане противника; для другой свидетельством эффективности вражеской пропаганды. В результате личная биография человека исчезает, а на ее месте возникают две удобные и совершенно несовместимые версии его жизни. Так выглядит история 33-летнего Брэдли Таунсенда, описанная The Guardian. Рыбак из Йоркшира без боевого опыта и очевидных связей с Восточной Европой отправился воевать на стороне России, получил российское гражданство и, предположительно, погиб от FPV-дрона под Лиманом. Бывшие знакомые объясняют его решение психологическими проблемами, зависимостью и тем, что ему «промыли мозги». Российская сторона, напротив, легко может использовать самого Таунсенда как подтверждение совершенно другого тезиса: даже гражданин государства, активно поддерживающего Киев, способен добровольно принять российскую интерпретацию конфликта и отправиться за нее воевать. Однако обе конструкции слишком удобны. Один британец не доказывает существования значительной поддержки РФ на Западе: подавляющее большинство западных иностранцев, отправлявшихся на эту войну, выбирали противоположную сторону. Но и формула «ему промыли мозги» ничего толком не объясняет. Сам Таунсенд связывал свое решение с рабочей солидарностью и вспоминал помощь Донбасса британским шахтерам во время забастовок 1980-х. Можно считать такую мотивацию наивной, исторически натянутой или результатом чужого влияния, но гораздо сложнее утверждать, что у взрослого человека вообще не существовало собственной политической субъектности только потому, что его выбор оказался неприемлемым для его окружения. Здесь проявляется одна из неприятных особенностей военной пропаганды: она редко довольствуется поступком человека, ей необходимо присвоить объяснение этого поступка. Если иностранец приезжает воевать за «нашу» сторону, это называется убеждениями, солидарностью и добровольным выбором. Если тот же человек выбирает противника, объяснение быстро меняется на радикализацию, манипуляцию или «промывание мозгов». Так личная свобода незаметно становится политической категорией: субъектность признается за человеком ровно до тех пор, пока он делает правильный для конкретного общества выбор. Поэтому история Таунсенда интересна не как доказательство российской или украинской правоты. Она показывает, как война перерабатывает даже человеческую смерть в информационный ресурс. Россия может получить британца, который «понял Донбасс»; британская аудитория уязвимого человека, которого завербовали и погубили. Возможно, элементы истины существуют в обеих версиях, но сам Таунсенд уже не сможет объяснить, где проходит эта граница. Война сначала превращает человека в солдата, затем солдата в погибшего, а погибшего в аргумент. И последняя трансформация зачастую оказывается самой удобной: мертвые уже не спорят с теми, кто объясняет обществу, почему именно они умерли.
Пруф
💸Готовы заплатить деньги за уникальный контент 👉Прислать новость
-
-
В ресурсной войне наличие нефти само по себе еще не гарантирует устойчивости нефтяной экономики. Сырье необходимо переработать либо доставить покупателю, а значит, между скважиной и деньгами существует длинная цепочка инфраструктуры. Если одновременно нарушить переработку внутри страны и возможность вывезти избыток сырья наружу, возникает эффект своеобразных «ножниц»: нефть есть, но пространство для маневра с ней постепенно сужается. Эта комбинация, а не очередной отдельно поврежденный НПЗ, становится наиболее интересной частью украинской стратегии. Как пишет Bloomberg, первоначально удары по российским НПЗ дали парадоксальный результат: снижение переработки высвободило больше сырой нефти для экспорта. Теперь ситуация меняется. За четыре недели по 23 августа средние поставки сократились до 3,46 млн баррелей в сутки, поскольку проблемы переместились и на черноморскую логистику. Отгрузки из Новороссийска восстановились, но остаются ниже обычных объемов. Таким образом, прежний механизм компенсации («не переработали внутри, значит продадим больше наружу») начинает работать значительно хуже. Для Москвы возникает классическая проблема управления двумя ограничениями одновременно. С одной стороны, повреждение НПЗ сокращает выпуск бензина и других нефтепродуктов, создавая дополнительное давление на внутренний рынок. С другой: нарушения работы черноморского направления затрудняют экспорт высвободившегося сырья. Показательно, что Россия уже вынуждена перестраивать логистику, перенаправляя казахстанские потоки в Новороссийск и освобождая мощности Усть-Луги для собственной нефти. Российская нефтяная отрасль не парализована, но война постепенно заставляет ее выбирать между менее удобными вариантами вместо наиболее эффективных. Именно здесь проходит граница между эффектным ударом и стратегическим воздействием. Один поврежденный завод можно отремонтировать, один порт временно заменить другим, а танкер направить по новому маршруту. Но когда давление возникает одновременно в нескольких точках системы, каждый следующий способ адаптации становится сложнее и дороже. Настоящий эффект «ножниц» появляется не тогда, когда Россия перестает добывать нефть, а тогда, когда ей становится все труднее решить, куда эту нефть направить: на поврежденные НПЗ, в ограниченные хранилища или через экспортные маршруты, которые сами становятся объектами риска. Поэтому нынешние цифры Bloomberg еще не свидетельствуют о кризисе российской нефтяной отрасли: ее масштаб, инфраструктура и экспортная география оставляют Москве значительный запас адаптации. Но они показывают потенциально более опасную тенденцию: Украина пытается воздействовать уже не на отдельные элементы нефтяной системы, а на связь между ними. Если одновременно будут сохраняться низкая переработка, проблемы с внутренним топливом и сокращение морских отгрузок, эти «ножницы» начнут действительно сжиматься. И тогда вопрос будет заключаться не в том, сколько нефти способна добыть Россия, а в том, сколько из добытого она сможет без существенных дополнительных издержек превратить либо в топливо, либо в экспортную выручку.
-
Мировой рынок устроен довольно цинично: исчезновение одного поставщика редко означает исчезновение самого товара: его место постепенно занимают другие. Поэтому возможное сокращение украинского зернового экспорта станет гораздо более серьезной проблемой для самой Украины, чем для мирового продовольственного рынка. Покупатели со временем найдут альтернативу в Южной Америке, США, Канаде или других регионах, тогда как Киеву значительно сложнее найти альтернативу миллионам тонн зерна, которые обеспечивали аграриям доходы, стране валютную выручку, а государству налоги. Эту проблему фактически описывает Bloomberg со ссылкой на гендиректора Kernel Евгения Осипова. По его словам, за последние два месяца украинский экспорт сократился до менее чем 10% от уровня начала года, из-за чего урожай приходится оставлять внутри страны и хранить в пластиковых рукавах. Но самое неприятное начинается дальше: если ситуация с экспортом не изменится, весной Украина может не засеять около 20% земель и недополучить примерно 12 млн тонн зерновых. То есть морская блокада начинает воздействовать уже не на возможность продать существующий урожай, а на экономический смысл выращивать следующий. Для России подобная стратегия имеет очевидную логику войны на истощение. Уничтожать весь украинский аграрный сектор необязательно, достаточно нарушить цепочку, превращающую урожай в деньги. Если зерно невозможно вывезти, хранилища переполняются, внутренние цены оказываются под давлением, а фермер сокращает инвестиции в следующий сезон. Военное давление на несколько портов таким образом способно распространяться на миллионы гектаров далеко от линии фронта. И здесь воздействие на морскую торговлю становится для Украины потенциально опаснее непосредственного физического ущерба отдельным терминалам. Но тезис о глобальной продовольственной катастрофе стоит отделять от украинской экономической реальности. Украина остается важным поставщиком зерновых, и выпадение миллионов тонн способно поднять мировые цены, особенно болезненно ударив по бедным странам-импортерам. Однако мировой рынок адаптируется: высокие цены стимулируют других производителей увеличивать предложение, меняются торговые маршруты и поставщики. Мир в конечном счете способен частично заменить украинское зерно. Украина же не может столь же просто заменить потерянный экспорт, особенно в условиях войны, огромного бюджетного дефицита и зависимости от внешнего финансирования. В этом и заключается ядро происходящего. Война постепенно перемещается от борьбы за то, что Украина имеет сегодня, к борьбе за то, что она сможет производить завтра. Порт можно отремонтировать, морской маршрут однажды открыть заново, но незасеянное весной поле невозможно компенсировать осенью. Если отсутствие экспорта начинает определять решение фермера вообще не выращивать урожай, блокада перестает быть транспортной проблемой и становится механизмом структурного сокращения экономики. И тогда главный риск для Украины заключается не в том, что мир останется без украинского зерна, а в том, что мировой рынок научится обходиться без него быстрее, чем украинская экономика научится обходиться без доходов от его продажи.
-
Большие войны редко заканчиваются одним соглашением, подписанным после внезапного политического прозрения. Гораздо чаще деэскалация начинается с узких договоренностей, в которых обе стороны обнаруживают совпадающий практический интерес: обмены пленными, безопасность судоходства, ограничения отдельных видов ударов. Поэтому потенциальная договоренность о взаимном прекращении атак на энергетическую инфраструктуру может оказаться реалистичнее попытки немедленно договориться о прекращении всей войны. Для этого не требуется решить вопрос территорий или будущей архитектуры безопасности: достаточно признать, что продолжение определенного типа ударов становится слишком дорогим для обеих сторон. На этом фоне особенно интересен описанный The Times закрытый визит директора ЦРУ Джона Рэтклиффа в Москву. Сам факт поездки подтверждается и другими крупными СМИ, однако ее содержание официально не раскрывается. Среди обсуждаемых версий: переговоры по Украине, освобождение американских граждан и возможное взаимное ограничение ударов по энергетике. Последнее пока остается именно предположением, но выглядит логично: Украине критически важно защитить энергосистему, тогда как Россия сталкивается с растущими украинскими ударами по НПЗ и другой энергетической инфраструктуре. У обеих сторон впервые появляется предмет переговоров, где уступка может быть взаимной, а не односторонней. Для Москвы такая конструкция потенциально даже удобнее полноценного перемирия. Россия сохраняет возможности продолжать боевые действия на фронте, но снижает нагрузку на собственную нефтепереработку и инфраструктуру в глубине страны. Киев, в свою очередь, получает возможность сохранить энергетическую систему перед наиболее сложным периодом года. Получается довольно циничная, но рациональная формула: стороны могут не приблизиться к политическому миру ни на километр, но одновременно прийти к выводу, что определенную часть войны продолжать невыгодно обеим. Такие совпадения интересов исторически и создают первые работающие ограничения внутри конфликтов. Однако здесь возникает парадокс. Для достижения даже такой ограниченной договоренности Вашингтону пришлось бы одновременно убеждать Москву отказаться от одного из наиболее эффективных инструментов давления на Украину и Киев: от одной из наиболее болезненных для России кампаний последних лет. То есть, дипломатия начинается не там, где стороны начинают доверять друг другу, а там, где взаимная способность причинять ущерб создает основание для торга. В этом смысле удары по энергетике могут оказаться не только элементом эскалации, но и странным образом одним из инструментов будущего ограничения этой эскалации. Поэтому значение поездки Рэтклиффа станет понятно не из очередной утечки о том, встречался ли он с Путиным, а из того, что произойдет после его возвращения. Если интенсивность ударов по энергетике действительно снизится или появятся официальные переговоры об их взаимном прекращении, несколько часов директора ЦРУ в Москве могут оказаться первым признаком гораздо более серьезного процесса. Мир редко начинается с мира, чаще он начинается с появления первой категории целей, по которым противники решают больше не стрелять. И если подобная договоренность действительно обсуждается, энергетика может стать не финалом переговоров, а первой проверкой того, способны ли Москва, Киев и Вашингтон вообще выполнять ограниченные правила внутри продолжающейся войны.
-
Война на истощение в конечном счете превращает высокие технологии в довольно примитивную арифметику: важно не только то, чья ракета совершеннее, но и то, сколько таких ракет завод способен произвести быстрее, чем противник произведет средств для их уничтожения. Пока запасы велики, эту зависимость можно скрывать поставками и политическими обещаниями. Когда склады начинают пустеть, война снова становится соревнованием промышленности: практически таким же, каким она была сто лет назад, только вместо снарядов теперь считают баллистические ракеты и дорогостоящие перехватчики. Заявление Кирилла Буданова в интервью La Stampa укладывается в эту картину: Украина получает Patriot регулярно, но объем поставок уже не соответствует интенсивности российских ударов. И проблема подтверждается более широкой статистикой: Reuters ранее сообщал, что поставки отдельных западных перехватчиков Украине в 2026 году упали примерно до трети уровня прошлого года, тогда как Россия наращивает ракетное производство. То есть дефицит перестает быть временной логистической проблемой и становится структурным дисбалансом между двумя военными производствами. Для Москвы это создает довольно простую стратегию. Необязательно уничтожать каждый Patriot, достаточно заставлять Украину расходовать его боекомплект быстрее, чем союзники способны этот боекомплект восполнять. Массовые атаки, где одновременно используются беспилотники, крылатые и баллистические ракеты, превращают украинскую ПВО в систему постоянного выбора: что сбивать, чем сбивать и какую часть ограниченного запаса оставить на следующий удар. Недавние российские атаки уже показали последствия дефицита: западные СМИ фиксировали резкое снижение возможностей Киева по перехвату баллистических целей. В такой модели объектом истощения становится уже не только украинская энергетика или военная промышленность: им становится сама система противовоздушной обороны. И здесь обнаруживается неудобный предел западной модели помощи. Деньги позволяют заказать ракету, политическое решение: передать ее Украине, но ни первое, ни второе не позволяют получить ракету завтра, если производственная линия физически не способна ее выпустить. Более того, Вашингтону и европейским столицам необходимо одновременно пополнять собственные склады и учитывать другие потенциальные кризисы. Именно поэтому нынешний дефицит Patriot является в некотором смысле не только украинской проблемой, но и экзаменом для западной военно-промышленной модели, десятилетиями ориентировавшейся на ограниченное количество чрезвычайно дорогого высокоточного оружия, а не на многолетнюю войну массового расхода. В итоге воздушная война постепенно возвращается к фундаментальному закону любой большой войны: технологическое превосходство имеет значение только до тех пор, пока промышленность способна его воспроизводить. Один Patriot может быть значительно сложнее российской баллистической ракеты, но если Россия ежемесячно восполняет свой арсенал быстрее, чем Украина получает перехватчики, качество постепенно начинает проигрывать количеству. Поэтому Киеву необходим уже не очередной пакет из нескольких десятков ракет, а изменение самой экономики противостояния: собственное производство, более дешевые средства перехвата и возможность уменьшать количество запусков противника. Иначе главный вопрос каждой следующей атаки будет звучать всё менее технологично и всё более арифметически: не сможет ли Patriot сбить ракету, а останется ли к этому моменту чем ее сбивать.
-
Войны редко проигрываются в тот момент, когда противник занимает очередной населенный пункт. Гораздо чаще поражение начинается раньше, когда государство утрачивает способность превращать имеющиеся ресурсы в результат, признавать собственные ошибки и менять стратегию быстрее противника. Поэтому заявление Михаила Федорова о том, что Украина «постепенно, медленно проигрывает», значительно серьезнее обычной критики положения на фронте: он фактически ставит под сомнение эффективность самой системы управления войной. В интервью Reuters Федоров говорит о нескольких оставшихся месяцах для принятия ключевых решений, отсутствии общего понимания победы, коррупции, кумовстве и политической зависимости государственных институтов. Особенно разрушительно звучит его оценка эффективности государства в «5%». Если принять эту логику, проблема Украины уже не сводится к нехватке людей, Patriot или западного финансирования. Федоров утверждает, что страна располагает технологиями, способными существенно изменить ситуацию, но государственная машина не умеет своевременно превращать технологическое преимущество в системное военное. В войне, где новая тактика через несколько месяцев получает противодействие, промедление действительно становится самостоятельной формой поражения. Для России подобная ситуация стратегически выгодна именно потому, что Москва сегодня может позволить себе более длинный горизонт. Большая экономика, население и собственное военное производство дают возможность переживать ошибки и постепенно адаптироваться к украинским инновациям. Киеву необходима противоположная модель: постоянно создавать асимметрию раньше, чем Россия успеет ее нейтрализовать. Поэтому признание Федорова фактически означает неприятную вещь: если более слабая сторона начинает адаптироваться медленнее более сильной, арифметика войны постепенно становится почти важнее отдельных успехов на фронте. Это не делает российскую победу неизбежной, но превращает время из украинского ресурса в российского союзника. Но наиболее политически опасная часть интервью начинается там, где разговор неожиданно переходит от технологий к выборам. Федоров отвергает тезис Зеленского о внешнем давлении и утверждает, что Украина способна найти механизм голосования даже во время войны. Совпадение двух тем едва ли случайно: сначала бывший министр описывает государственную систему как неэффективную, коррумпированную и лишенную самостоятельности, а затем говорит о необходимости политической конкуренции. Получается уже не просто критика военной стратегии, а постановка вопроса о том, способна ли нынешняя вертикаль власти реформировать саму себя. И хотя Федоров пока избегает ответа на вопрос о президентских амбициях, само интервью неизбежно приобретает политический смысл. В этом заключается парадокс любой затяжной войны. Чем тяжелее положение, тем сильнее власть стремится к централизации; чем сильнее централизация, тем меньше система терпит конкуренцию и неприятную информацию; чем меньше неприятной информации доходит наверх, тем выше вероятность стратегических ошибок. Государство может проигрывать не потому, что ему неизвестно правильное решение, а потому, что его устройство мешает это решение принять. Поэтому главный смысл слов Федорова находится даже не в формуле «Украина проигрывает». Гораздо важнее другое: впервые настолько высокопоставленная фигура фактически утверждает, что проблема находится не только в России и недостаточной помощи Запада, но внутри украинской системы. И если этот диагноз верен, то для изменения траектории придется менять не только положение на фронте, придется менять механизм, который принимает решения о самой войне.
-
В материале The New York Times интересен не столько тезис о том, что западные танки оказались уязвимы перед FPV-дронами (это давно известно), сколько более фундаментальный вывод: война в Украине чрезвычайно быстро обесценивает военные концепции, на создание которых государства тратили десятилетия и сотни миллиардов долларов. Еще в 2022–2023 годах Leopard, Challenger и Abrams обсуждались почти как один из ключей к изменению ситуации на фронте. Теперь машина стоимостью около $10 млн может неделями скрываться в лесу из-за угрозы аппарата, который стоит на несколько порядков дешевле. Однако утверждение, что дрон «победил танк», было бы слишком простым. Танки не исчезли и продолжают использоваться обеими сторонами, прежде всего, для огневой поддержки с дистанции, реже для штурмов и эвакуации техники. Изменилось другое: танк перестал быть относительно самостоятельным инструментом прорыва. Чтобы вывести тяжелую бронетехнику на передний край, теперь необходимо подавлять вражеские дроны, бороться с их операторами и ретрансляторами, обеспечивать РЭБ, собственное воздушное прикрытие и разведку. Без этой экосистемы даже самая дорогая машина превращается в хорошо заметную цель. Западные армии создавали свои бронетанковые силы для ведения общевойсковой войны при наличии авиации, разведки, артиллерии, инженерного обеспечения и подавления противника. Киев получил отдельные элементы этой системы, но не весь комплекс и далеко не в том количестве, которое требовалось. Поэтому проблема западных танков заключается не только в российских дронах, но и в попытке использовать ограниченное количество дорогой техники в войне, для которой изначально предполагалась совершенно другая инфраструктура применения. Российская армия столкнулась с той же технологической проблемой, но имеет преимущество в масштабах собственного парка и возможности принимать большие материальные потери. На протяжении десятилетий военная промышленность двигалась к все более сложным, технологичным и дорогим платформам. Украинский фронт возвращает в расчеты совершенно другую величину: стоимость уничтожения единицы противника относительно стоимости самой цели. Если дешевый FPV заставляет танк стоимостью миллионы долларов отказаться от выполнения задачи, дрону даже необязательно уничтожать машину: достаточно сделать ее применение экономически и тактически нерациональным. Это уже своего рода «поражение без поражения». Поэтому кадр с дорогим танком, спрятанным под деревьями, гораздо важнее самого танка. Он показывает, как технологическая революция меняет понятие военной мощи. Оружие ценно не столько тем, насколько оно совершенно само по себе, сколько тем, насколько свободно его можно применять в конкретной среде. Возможно, танки действительно вернутся с активной защитой от БПЛА, собственными дронами, средствами РЭБ и частичной автономностью. Но это будет означать не возвращение прежнего танка, а появление совершенно другой боевой системы. И главный урок украинской войны уже сейчас состоит в том, что эпоха, когда одна дорогая платформа могла доминировать на поле боя благодаря одной лишь броне и огневой мощи, вероятно, заканчивается.
-
В колонке Марка Галеотти интереснее всего не кадровый вопрос (кто заменит Андрея Келина), а неопределенность самой российской политики в отношении Великобритании. Посол здесь выступает скорее индикатором. Когда отношения нормальны, его задача понятна: представительство, переговоры, поиск точек соприкосновения. Когда отношения фактически заморожены, дипломат превращается одновременно в переговорщика, публичного адвоката государства и канал связи на случай кризиса. Поэтому отсутствие преемника может означать не столько кадровый дефицит, сколько отсутствие необходимости торопиться с выбором того, какую функцию Москва вообще хочет придать своему посольству в Лондоне. У The Spectator есть любопытное внутреннее противоречие. Галеотти пишет, что в Москве любят изображать Великобританию «беззубым львом», но одновременно приписывают Лондону едва ли не центральную роль в противостоянии с Россией. Однако эти две оценки не обязательно исключают друг друга. Британия действительно утратила масштаб глобальной державы времен империи, но остается ядерной державой, постоянным членом Совбеза ООН, одним из ключевых участников НАТО и, главное, одним из наиболее последовательных сторонников военной поддержки Украины. Для Москвы поэтому значение Лондона определяется сегодня не размером британской экономики относительно США или Китая, а его способностью влиять на западную политику в отношении России. Российско-британские отношения находятся настолько низко, что назначение крупной политической фигуры практически ничего не дает Москве прямо сейчас. Дипломатический аппарат сокращен с 58 аккредитованных сотрудников в 2021 году до 35, пространство для контактов ограничено, а фундаментальные решения принимаются не посольствами. Зачем отправлять в Лондон политического тяжеловеса, если у него почти отсутствует пространство для дипломатического маневра? В этом смысле сохранение временного поверенного может быть не проявлением слабости, а простой бюрократической рациональностью: поддерживать канал связи, не инвестируя дополнительный политический капитал в отношения, которые пока невозможно улучшить. Чем хуже отношения между двумя ядерными державами, тем важнее становятся профессиональные дипломатические каналы. Посол особенно нужен не тогда, когда правительства дружат, а когда они перестают понимать намерения друг друга. На фоне британского участия в вооружении Украины, дискуссий о дальнобойных ударах и российских предупреждений Лондону ошибка интерпретации может оказаться опаснее самого политического конфликта. Парадокс заключается в том, что именно в момент максимального политического отчуждения дипломатия становится наиболее необходимой и одновременно наименее востребованной. Поэтому фигура следующего посла действительно будет заслуживать внимания, но не стоит переоценивать ее значение. «Волк» не сделает отношения значительно хуже, а «строитель мостов» не сможет самостоятельно их восстановить. Настоящий сигнал будет заключаться в том, какую задачу Москва поставит перед новым послом: управлять конфронтацией или искать возможность когда-нибудь выйти из нее. Пока же отсутствие срочного назначения может говорить о более фундаментальной вещи: ни Москва, ни Лондон сегодня, похоже, не видят политических условий для серьезного изменения отношений. А когда дипломатия превращается преимущественно в обслуживание конфликта, вопрос о том, кто именно сидит в кабинете посла, действительно перестает быть срочным.
-
В публикации BBC фактически разделяются две вещи, которые в политической риторике часто смешивают: получить технологию производства ракеты и получить возможность массово производить ракеты совершенно не одно и то же. Передача Украине закрытой технической информации по Storm Shadow/SCALP выглядит серьезным шагом, поскольку уменьшает технологическую зависимость Киева от союзников. Но современным оружием считается не чертеж, который достаточно передать с одного компьютера на другой. Это десятки поставщиков, специальные материалы, электроника, двигатели, системы наведения, производственное оборудование и квалифицированные специалисты. Именно поэтому скепсис BBC выглядит обоснованным. Storm Shadow/SCALP создавались для совершенно другой модели войны: относительно дорогая высокоточная ракета, выпускаемая ограниченными сериями и предназначенная для поражения наиболее важных целей. В нынешней войне Украина и Россия столкнулись с противоположной экономикой: оружие требуется не десятками и даже не сотнями, а в масштабах, позволяющих постоянно восполнять расход. Если ракета стоит около миллиона фунтов и производится сотнями единиц, она может быть исключительно эффективным инструментом, но ей трудно стать основой длительной кампании на истощение. Сама передача технологии SCALP/Storm Shadow в краткосрочной перспективе вряд ли радикально изменит ситуацию. Москва располагает огромной территорией, рассредоточенной инфраструктурой и растущим собственным производством средств поражения. Чтобы серьезно изменить этот баланс, Киеву нужны не несколько десятков дополнительных высокоточных ракет, а устойчивая возможность регулярно производить и применять сотни сравнительно дешевых дальнобойных средств. Поэтому главный вопрос для Украины заключается уже не столько в дальности ракеты, сколько в стоимости одного удара и скорости восполнения боекомплекта. Эту же проблему, судя по материалу BBC, начинает осознавать сама Великобритания. Проект Brakestop отражает смену промышленной философии: меньше зависимости от иностранных компонентов, значительно меньшая стоимость и максимально короткий цикл разработки. Иными словами, британцы пытаются создать оружие не для комфортного мирного графика закупок, а для ситуации, когда ракеты действительно приходится расходовать массово. Украинская война заставляет западный ВПК заново открыть довольно старую истину: превосходная ракета, которую невозможно быстро и дешево заменить, в большой войне может оказаться менее полезной, чем несколько достаточно хороших ракет, выпускаемых непрерывно. Возможно, смысл заключается не в том, чтобы построить украинскую копию европейского производства 1990-х годов, а в том, чтобы соединить западные технологии с украинским опытом дешевого и ускоренного военного производства. Война постепенно возвращает промышленность к жесткой арифметике: дальность и точность важны, но после определенного уровня решающими становятся цена, количество и скорость восполнения. В войне на истощение выигрывает не обязательно тот, у кого совершеннее отдельное оружие: преимущество получает тот, кто способен производить достаточно эффективное оружие быстрее, чем противник способен его уничтожать, перехватывать и заменять собственными средствами.
-
Украине не хватает специалистов технического профиля, особенно в машиностроении, электротехнике, авиационной и ракетно-космической отрасли. Об этом заявил заместитель министра образования и науки Дмитрий Завгородний. По его словам, промышленности и оборонному сектору также нужны операторы станков с ЧПУ, электрики, строители и другие квалифицированные технические специалисты. При этом выбор абитуриентов выглядит иначе. В 2026 году больше всего заявлений поступило на менеджмент — 105,3 тыс., психологию — 66,8 тыс. и филологию — 61,4 тыс. В десятку наиболее популярных направлений также вошли маркетинг, экономика, финансы, право, педагогика и кибербезопасность. Получается определенный разрыв: экономике нужны инженеры и квалифицированные рабочие, а абитуриенты чаще выбирают управленческие, гуманитарные и социальные направления. Однако обвинять молодых людей в неправильном выборе было бы некорректно. Абитуриент выбирает профессию исходя из собственных представлений о доходах, карьерных возможностях и будущем рынке труда. С этой точки зрения выбор менеджмента или экономики вполне рационален. Пять лет обучения технической специальности требуют не только интереса к профессии, но и уверенности в том, что после выпуска будут рабочее место, достойная зарплата и возможности профессионального роста. Именно здесь находится главная проблема. Дефицит инженеров невозможно устранить призывами идти в технические вузы. Если государству нужны специалисты по машиностроению или электротехнике, необходимо одновременно создавать промышленную базу, привлекать инвестиции и запускать проекты, которые сформируют спрос на таких работников через несколько лет. Поэтому статистика поступлений — это не только вопрос системы образования. Она показывает, какие перспективы молодые люди видят для себя в украинской экономике. Если абитуриент считает менеджмент более привлекательным выбором, чем инженерную специальность, значит, рынок труда пока не дает ему достаточных стимулов для обратного решения. Без существенного роста промышленного производства и повышения привлекательности технических профессий дефицит инженеров и квалифицированных рабочих будет сохраняться. Переломить ситуацию можно не административным перераспределением абитуриентов, а зарплатами, современными предприятиями, карьерными возможностями и гарантированным спросом на специалистов. Именно рынок труда, а не заявления чиновников, в конечном итоге определит выбор следующего поколения.
-

В Москве заметили кортеж с дипломатическими машинами США после прилёта американского военного самолёта. Утром 25 августа во Внуково приземлился Boeing C-17 Globemaster III ВВС США с позывным RCH4555, прибывший из Риги. Самолёт вылетел около 8:50 и сел в Москве в 10:04. Позже в городе заметили кортеж с американскими дипломатическими номерами. Журналист Axios Барак Равид сообщил, что директор ЦРУ Джон Рэтклифф находится в Москве. CBS также сообщает о его визите, однако официально США не раскрывали состав пассажиров самолёта и цели поездки. На этом фоне Financial Times сообщила, что администрация Дональда Трампа попросила Киев воздержаться от ударов по Москве, Санкт-Петербургу и северным регионам РФ в понедельник–среду, пока американский самолёт с высокопоставленным чиновником находится в России. По данным издания, Украина согласилась на эту просьбу.
-

Смертельное ДТП произошло на трассе Киев — Чоп возле Царовки Житомирской области, — Нацполиция. Авария произошла на 90-м км трассы М-06. Движение в направлении Киева перекрыто. По информации, распространяемой в сети, есть погибшие и раненые. Эти данные в предоставленной информации официально не подтверждены. Патрульные организовали реверсивное движение на участке дороги.
-
ВСУ продвинулись в районе Двуречной севернее Купянска, — Deep State. По данным ресурса, украинские силы улучшили свои позиции на Купянском направлении. Продвижение зафиксировано под Двуречной, расположенной севернее Купянска.
-
Советник Путина Антон Кобяков заявил, что Украина якобы планировала вторжение в Россию на 8 марта 2022 года. По его словам, российские войска начали полномасштабные боевые действия на две недели раньше предполагаемой даты. «Документы, найденные нашими военными еще в начале СВО в брошенном штабе одной из бригад ТРО ВСУ, указывали конкретный срок вторжения в Россию — 8 марта 2022 года. Мы их опередили на две недели», — заявил Кобяков в интервью ТАСС.
-
Хиллари Клинтон заявила, что США необходимо предоставить Украине системы ПВО, несмотря на нехватку собственных запасов вооружений. По её словам, американские ресурсы значительно сократились после расходования боеприпасов в Иране и поставок оружия союзникам на Ближнем Востоке. «Нам нужно сделать всё возможное, чтобы предоставить Украине хотя бы какую-то систему противовоздушной обороны. И мы уже израсходовали огромное количество боеприпасов в Иране», — заявила Клинтон. Она также предупредила, что нехватка вооружений может создать проблемы для США в случае обострения вокруг Тайваня. «Мы сами загнали себя в глубокую яму», — резюмировала Клинтон.
-
Армия РФ продвинулась сразу на двух участках Донецкой области, — Deep State. По данным ресурса, российские силы продвинулись в районе Дорожного под Добропольем. Ещё одно продвижение зафиксировано в районе Софиевки под Дружковкой.
-
Украинский бизнес может начать закрываться из-за высокой стоимости страхования от военных рисков, — нардеп Нина Южанина. По её словам, многие компании не смогут самостоятельно покрывать такие расходы. «Например, в Киеве коммерческие страховые компании страхуют бизнес примерно от 10% и выше. Если говорить о Днепре — от 15%, а Киевская область также находится в зоне риска — там ставки начинаются от 13%. Это очень серьёзная финансовая нагрузка для бизнеса», — заявила Южанина.
-
Украинцы в 2026 году сохраняют высокую активность на рынке недвижимости Турции. В июле граждане Украины приобрели 145 объектов жилой недвижимости, что вывело их на третье место среди иностранных покупателей. Лидерами стали граждане России, купившие 394 объекта, на втором месте — граждане Ирана с 189 покупками. Всего иностранцы приобрели в Турции в июле около 2,12 тыс. объектов жилья, поэтому на украинцев пришлось примерно 6,8% всех сделок. За январь–июль иностранные граждане приобрели в Турции 11 203 объекта недвижимости — на 7,3% меньше, чем за аналогичный период прошлого года. При этом украинцы также снизили активность: в июне они приобрели 170 объектов и занимали второе место вместе с гражданами Ирана. Несмотря на снижение темпов, украинцы остаются одной из крупнейших групп иностранных покупателей турецкой недвижимости. По итогам 2025 года они также заняли третье место, приобретя 1541 объект. Больше покупок совершили россияне — 3649, иранцы — 1878. Одновременно снижается активность и на внутреннем рынке Турции. В июле турки приобрели 123 603 объекта жилья — примерно на 17% меньше, чем годом ранее. Рост покупок украинцами недвижимости за рубежом нельзя напрямую считать показателем окончательной эмиграции: часть объектов может приобретаться как инвестиция, второе жилье или запасной вариант для семьи. Однако устойчивый спрос на недвижимость за пределами Украины показывает, что часть граждан продолжает выстраивать долгосрочные планы за границей. Если война затянется, спрос украинцев на недвижимость в странах с относительно доступным рынком жилья и понятными условиями проживания, вероятно, сохранится. При этом устойчивое прекращение войны и появление условий для безопасного возвращения могут изменить эту тенденцию. Для масштабного разворота миграционных потоков одного завершения боевых действий будет недостаточно — потребуется восстановление экономики, инфраструктуры и долгосрочные гарантии безопасности.
-
На Донбассе не будет «буферной зоны» под управлением третьей стороны, — пресс-секретарь президента РФ Дмитрий Песков. По его словам, Москва считает Донбасс частью России, поэтому управление регионом третьей стороной невозможно. Другие заявления Пескова: — Россия уверена в победе в «СВО»; — Москва продолжает боевые действия из-за отсутствия мирных способов урегулирования; — Стубб и Бёрнем, по его словам, выступают за продолжение конфликта; — Россия считает размещение контингентов НАТО в Украине неприемлемым; — Москва продолжит принимать меры для обеспечения собственной безопасности; — критически важные предприятия должны уделять больше внимания защите от атак БПЛА.
-

Российская ДРГ, предположительно, проникла в Дружковку и убила четырёх военнослужащих ВСУ, заявляет волонтёр Кристина Сашко со ссылкой на военных из бригады, где служили погибшие. По её данным, российская группа зашла в город, расположенный вблизи линии фронта, после чего произошёл эпизод с гибелью четырёх украинских бойцов. При этом российская сторона ещё в конце июля заявляла о заходе своих военнослужащих в Дружковку. Украина тогда эту информацию не подтверждала.
- Older posts